Улыбка Джоконды

Он долго сидел у себя в кабинете. "Что произошло? Что происходит?" Он прикладывал и так и сяк, но не находил ответа на свой вопрос. "А что, если придется досмотреть этот кошмар до страшного конца? Ему грозит смерть". Из глаз у него потекли слезы; он так страстно хотел жить. "Хорошо жить на свете. Несчастной Эмили тоже хотелось жить", – вспомнилось ему. "Да, жить хорошо. Есть еще столько мест в этом удивительном мире, где он не успел побывать, столько милых, забавных женщин, с которыми он не успел познакомиться, столько очаровательных женщин, которых он и в глаза не видал. Могучие белые волы по– прежнему будут медленно влачить свои повозки по тосканским дорогам; кипарисы, стройные, как колонны, будут все так же вздыматься в голубое небо; но он ничего этого не увидит.
А сладкие южные вина – "Слеза Христова" и "Иудина кровь"? Не он будет пить их – другие, но не он. Другие будут бродить по узким полутемным проходам между книжными полками в недрах Лондонской библиотеки, вдыхать приятный пыльный запах хороших книг, вглядываться в незнакомые заглавия на корешках, открывать неизвестные имена, вести разведку на подступах к необъятному миру познания. Он будет лежать в земле, на дне глубокой ямы. Но за что, за что?" Смутно он чувствовал в этом какой-то не поддающийся разуму акт справедливости. В прошлом он был полон легкомыслия, глупости, совершал безответственные поступки. Теперь судьба вела с ним такую же легкомысленную, безответственную игру. Значит, око за око, значит. Бог все-таки есть.
Ему захотелось молиться. Сорок лет назад он каждый вечер становился на колени у своей кроватки. Ежевечерняя формула детства сама собой вернулась к нему из какой-то давным-давно замкнутой на замок каморки памяти. "Боженька, храни папу и маму. Тома, сестренку и маленького братца, мадемуазель и няню и всех, кого я люблю, и сделай так, чтобы я стал хорошим мальчиком. Аминь". Все они давно умерли, все, кроме Сисси.
Мысли его утихли и словно размылись; великий покой объял душу. Он поднялся, наверх по лестнице просить прощения у Дорис. Она лежала на кушетке в ногах Кровати. Рядом, на полу, валялся синий флакон с жидкостью для растирания; на этикетке надпись:
"НАРУЖНОЕ".
Она, должно быть, выпила не меньше половины его содержимого.
– Ты не любил меня, – только и выговорила она, открыв глаза и увидев его, склонившегося над ней.
Доктор Либбард приехал вовремя и успел предотвратить серьезные последствия.
– Больше так делать нельзя, – сказал он, когда мистеру Хаттон вышел из комнаты.
– А что меня остановит? – вызывающе спросила Дорис.
Доктор Либбард устремил на нее взгляд своих больших печальных глаз.
– Никто и ничто, – сказал он. – Никто, кроме вас и вашего ребенка. Разве это справедливо, если вы не дадите вашему ребенку родиться на свет Божий только потому, что вам самой захотелось уйти из него?
Дорис долго молчала.
– Хорошо, – наконец прошептала она. – Больше не буду.
Остаток ночи мистер Хаттон просидел у ее кровати. Теперь он и вправду считал себя убийцей. Он пробовал внушить себе, что любит эту жалкую девочку. Он задремал в кресле и очнулся, весь окостеневший, продрогший, – очнулся с ощущением полной пустоты в душе. От него прежнего не осталось ничего, кроме усталости, страдающего остова. В шесть часов утра он разделся, лег в постель и уснул часа на два. В тот же день коронер вынес решение о "предумышленном убийстве", и дело мистера Хаттона передали в суд.
 
VI
Мисс Спенс чувствовала себя плохо. Выступления на людях в качестве свидетельницы оказались весьма тягостными, и, когда все кончилось, у нее было нечто вроде депрессии. Она плохо спала и страдала нарушением пищеварения на нервной почве. Доктор Либбард навещал ее каждый день. Она подолгу говорила с ним, все больше о деле Хаттона… Ее возмущенные чувства не сходили с точки кипения. Подумать только, что у тебя в доме бывал убийца, просто ужас берет! Подумать только, как долго можно ошибаться в человеке! (Правда, у нее-то с самого начала были кое– какие подозрения.) А эта девица, с которой он сбежал, – она же из простых, чуть ли не с панели. Весть о том, что вторая миссис Хаттон ожидает ребенка, который родится после смерти отца, осужденного и казненного преступника, возмутила ее, в этом было что-то оскорбительное, непристойное. Доктор Либбард отвечал ей мягко, уклончиво и прописывал бром.
Однажды утром он перебил на полуслове ее обычные тирады.
– Между прочим, – сказал он, как всегда, ровным и печальным голосом, – ведь это вы отравили миссис Хаттон?
Две-три секунды мисс Спенс смотрела на него в упор своими огромными глазами, потом чуть слышно проговорила:
– Да, – и заплакала.
– Подсыпали в кофе?
Она кивнула, по-видимому, утвердительно. Доктор Либбард вынул вечное перо и своим четким каллиграфическим почерком выписал ей рецепт на снотворное.