Моя (ЛП)

Я медленно достаю нож из внутреннего кармана куртки — лезвие с мягким шелестом выходит из кожаных ножен — и иду через комнату, мои шаги беззвучны на толстом ковре.
— Мистер Уитлок, я слышал, вы любите делиться секретами.
— Ч-что? Нет. Нет, я… Кто вы? Кто вы такой?
Я останавливаюсь у самого края кровати и смотрю на него сверху вниз, наблюдая, как его зрачки сужаются до точек.
  
— Вы религиозный человек?
Кровь отливает от его лица, оставляя кожу землисто-серой — он уже знает, что будет дальше, он прочитал это в моей позе, в холодной статичности моего взгляда.
— Да, — выдыхает он шёпотом, и по его щеке, через щетину, скатывается первая круглая, блестящая слеза.
— У тебя есть пятнадцать секунд, чтобы смириться.
Я отворачиваюсь и закрываю глаза, пока его голос, сначала дрожащий, а потом всё более истеричный, бормочет молитвы, просьбы, обещания — я слышу, как слёзы смешиваются со слюной, как пальцы впиваются в простыни, но не слышу ничего, что могло бы что-то изменить.
Десять минут спустя я встречаюсь с Киллианом, моей правой рукой, у чёрных кованых задних ворот владения — он стоит, закуривая, его лицо полускрыто тенью от козырька кепки.
Он бросает взгляд на мою руку, на тёмную, липкую кровь, стекающую с костяшек и застывающую в складках перчатки, а затем переводит глаза на моё лицо, на свежую ссадину на скуле.
— Всё готово?
Я киваю одним коротким, отточенным движением, вытираю лезвие о ткань штанов, оставляя тёмную матовую полосу, и убираю нож обратно во внутренний карман.
— Девушка?
— Заплатил ей пять тысяч наличными и пригрозил, что подставлю за сбыт, если язык развяжет. Она его любовница — по-моему, просто дорогая шлюха — и напугана до полусмерти. Беспокоиться не о чем. Готов, чтобы я всё зачистил?
— Дай сначала доложу.
Я достаю из глухого кармана телефон SAT, матово-чёрный, тяжёлый кирпичик, и поворачиваюсь к Киллиану спиной, отгораживаясь от него пространством и тишиной.
И в этот момент я осознаю — я не чувствую ни жжения на сбитых костяшках, ни пульсирующей боли на скуле, ни тяжести в руке, только лишь лёгкое, почти призрачное онемение.
Я осознаю, что моё дыхание ровное и глубокое, пульс спокоен и размерен, а внутри — та самая знакомая, глубокая, бездонная тишина, в которой нет места ни угрызениям, ни сожалениям, ни даже простой усталости.
Я осознаю, что убийство больше не оставляет на мне следов — ни снаружи, ни внутри. И, по чудовищной иронии, именно это отсутствие чувств, эта чистая, стерильная пустота, и начинает меня беспокоить.
Телефон издаёт серию тихих щелчков, подключаясь к защищённой линии где-то глубоко в недрах Министерства обороны США.
— Заместитель председателя. Объект обезврежен.
— Остатки?
— Устранены полностью.
— Отлично. Перевод на ваш счёт поступит в течение часа. Как всегда, приятно иметь с вами дело, мистер Стоун. Ожидайте новое задание на следующей неделе.
— С нетерпением жду.
Я сбрасываю вызов, не прощаясь, и, кивнув Киллиану через плечо, перепрыгиваю через забор — моё тело движется автоматически, точно, без лишнего усилия.
Я растворяюсь в густой, плотной тени столетних дубов — там, в этой абсолютной темноте, где нет ни лиц, ни имён, ни прошлого, я нахожу своё настоящее место.
 Два 
 Астор 
Я медленно брожу по пустым, залитым приглушённым светом коридорам своего пентхауса, руки глубоко засунуты в карманы шелкового халата — движение бесцельное, механическое, ставшее ритуалом в эти бесконечные, лишённые сна часы.
За массивными панорамными окнами, открывающимися на ночной Манхэттен, стучит дождь — тяжёлые, жирные капли скатываются по стеклу, сливаясь в причудливые, искажённые потоки, которые отражают и преломляют огни города в движущийся, безумный калейдоскоп.
Они напоминают мне длинные, костлявые пальцы какой-то древней ведьмы — пальцы, которые медленно, неумолимо протягиваются сквозь стекло и пространство, чтобы в конце концов схватить, сжать и утащить в небытие всё, что я с таким холодным расчётом возводил годами.
Я наблюдаю за каждой каплей с отстранённым, почти клиническим любопытством — так же, как наблюдаю за внезапными, ослепительными вспышками молний, разрывающими небо, и за раскатами грома, от которых с лёгким дребезжанием содрогаются даже эти толстые, бронированные стёкла.
На мгновение — короткое, как вздох — мне является память: я, ребёнок, свернувшийся калачиком на тёплых коленях матери, заворожённо и без страха смотрю на бушующую за окном стихию. Но едва этот образ обретает форму, он растворяется, как сигаретный дым на ветру, жестоко напоминая, что те дни, тот мальчик и та женщина — навсегда утрачены.
И только тогда я ощущаю резкую, яркую боль в предплечье — я опускаю взгляд и вижу свои собственные пальцы, впившиеся в кожу сквозь тонкую ткань рубашки, и ноготь большого пальца, оставивший на плоти полумесяц почти до крови.
Под задранным манжетом обнажается тонкая, почти геометрическая линия старых шрамов — каждый из них служит своеобразным контрольным пунктом, удостоверением, что нервы ещё живы, что сигнал от мозга к коже всё ещё проходит. Чтобы подтвердить, что снаружи я ещё не совсем мёртв.
Только внутри.
Было время, когда эта эмоциональная отстранённость, эти обрывки бесплотных воспоминаний и это бессмысленное, ритуальное самоповреждение пугали меня — честно говоря, какое-то время я всерьёз думал, что схожу с ума. Что жизнь, построенная на монетизации смерти, наконец предъявила свой счёт, и расплата — это распад собственного сознания.
Но дни складывались в месяцы, а месяцы — в годы, и я постепенно принял этот внутренний холод как неизбежность, как хроническое заболевание, с которым приходится существовать.
Я отдаю себе полный отчёт в том, что однажды безумие станет окончательным и тотальным — что призраки прошлого, наконец, настигнут меня, сомкнут свои ледяные пальцы на моём горле — точно так же, как эти потоки дождя смыкаются на стекле — и утянут в заранее уготованную мне бездну. И когда это случится, все деньги, скопленные за эту жизнь — все эти дома, машины, самолёты, яхты, одежда, бесценные безделушки и эксклюзивные безделушки — не будут иметь ровным счётом никакого значения. Меня будут судить исключительно по решениям, которые я принимал, пока топтал эту грешную землю.
Разве не прекрасная, не отрезвляющая мысль?
Я замираю на пороге библиотеки — я люблю эту комнату. Люблю запах выдержанной кожи диванов, затхлый, сладковатый аромат старых бумажных страниц. Люблю золотые инкрустации на барочной тележке для напитков, тяжёлые хрустальные графины. Люблю это тусклое, тёплое освещение и плотные, красные бархатные шторы, которые не пропускают ни единого луча дневного света. Библиотеки есть во всех моих домах, и каждая — точная, до мелочей воспроизведённая копия предыдущей.
Я провожу подушечками пальцев по корешкам книг, читая золотые тиснёные названия — большинство из них первые издания, стоящие дороже, чем автомобили, на которых ездят те, кого принято называть «благополучными» людьми.
Все эти вещи. У меня так много всего. И всё же я не счастлив — я даже не помню, что это слово на самом деле означает.
Смирившись с ещё одной бесплодной ночью, я засовываю руки в карманы и направляюсь в свой кабинет, чтобы хотя бы проверить электронную почту — быть может, там найдётся контракт, требующий срочного внимания, способный на несколько часов занять чем-то полезным этот вакуум.
— Мистер Стоун, — из дверного проёма раздаётся низкий, страстный, полный немого укора голос Пришны.
  
Не оборачиваясь и не сбавляя шага, я лишь слегка киваю в знак того, что узнал свою помощницу — мне не нужно оборачиваться, чтобы знать, что на ней надет тот же самый, вечно один и тот же, скромный халат в мелкий цветочек, что и всегда.
Чтобы знать, что на её ногах — стоптанные кремовые тапочки, а её длинные, тщательно заплетённые в косу волосы, уже тронутые серебристой сединой, собраны в тугой пучок на макушке.