Босс и мать-одиночка в разводе (СИ)

Я торопливо шагаю прочь. Слышу обескураженный и шокированный шепот Анфисы:
— Она послала бабушку в жопу?
— Герман, — говорит Марго, — это неприемлемо. Она оскорбила мою мать… и ты все так и спустишь?!
— Мы поговорим об этом позже, Марго, — хмыкает Герман, — а сейчас… нам надо искать Бусю. Танюша невероятно привязана к этой беззубой собаке.
А Герман и рад, что потерялась моя собака.
  
Он продолжает играть для Марго влюбленного и обеспокоенного мужчину, который сейчас посреди ночи поедете искать беззубую потеряшку.
Да любую бывшую жену это выбесит.
— Герман, — слышу голос матери моего босса. Он сухой и презрительный, — твоя новая женщина сегодня невероятно опозорила себя.
— Мамуля, — Герман ласково смеется, — не рычи на Танюшу.
Я уже выхожу из столовой.
Я обещала не кусать маму Германа и я свое обещание сдержу. К тому же она мне напомнила мою старую Бусю, которая тоже любит вредничать и рычать не по делу. Это старость.
Слышу за спиной уверенные и мягкие шаги Германа, но я не оглядываюсь.
— Неплохо, Танюша, — он нагоняет меня и вновь приобнимает меня. Наклоняется к уху и выдыхает, — Моя фурия на крючке. Она в тебя поверила.
Я кидаю на Германа беглый взгляд и едва не спотыкаясь о порог.
— И то, что мы срываемся с ужина искать какую-то старую псину… — Герман смеется, и в нем проскальзывает то же неприятное и холодное самодовольство, что и в его родственниках.
— Не псину, а Бусю, — говорю я и в моем голосе пробивается обида за мою слепую и старую собачку.
Я освобождаюсь из объятий Германа, а после неловко отталкиваю его от себя и ускоряю шаг, громко цокая каблуками.
— Папа! — раздаются позади наших с Германов спин голос Аркадия.
Мы останавливаемся. Я лишь оглядываюсь, а Герман разворачивается к сыну всем телом, ловко крутанувшись на пятках.
— Ты сегодня очень обидел маму, — Аркадий выдыхает воздух через ноздри и кивает в мою сторону, — и я твой выбор совершенно не одобряю.
— Сынок, однажды и ты влюбишься…
— Любить надо достойных, — категорично заявляет Аркадий. — А ты… Ладно если бы была молодая и красивая…
— И ты тоже вместе со своей бабушкой иди в жопу, — четко и медленно проговариваю я. — Козел.
Я торопливо шагаю через весь холл и зло толкаю тяжелую двери. Глаза предательски щиплет слезами.
Все же яд этой гадкой и высокомерной семейки коснулся моей души.
— Танюша, — на мраморной лестнице под вечерним равнодушным небом меня за локоть подхватывает Герман, — все же тебя покусали, да? А так хорошо держалась.
  
13
 
Машина Германа медленно плывет по узким улочкам моего спального района. Я высунулась в открытое окно, и теплый ночной ветер треплет мои волосы.
— Буся! Бусенька, милая! — кричу я в темноту, и у меня уже першит в горле от крика.
Из темноты чей-то пьяный голос отвечает:
— Да заткнись ты! Чо разоралась?!
Со своей стороны Герман медленно опускает стекло. Он не кричит, он именно что рявкает, низко и грозно, будто медведь:
— Ты у меня сейчас сам заткнешься. Выйду и вытащу язык через жопу.
Из темноты не доносится ни звука, лишь испуганно поскрипывают петли где-то в подъезде. Я снова набираю воздух в легкие:
— Буся! Бусенька, это я! Выходи, моя хорошая!
— Да твою ж мать, — бурчит под нос Герман, поправляя манжет рубашки. А затем и он сам высовывается в свое, и его густой бас раскатывается по спящим дворам: — Буся!
Я вся замираю, впиваюсь глазами в густую тень под раскидистыми кустами сирени, скольжу взглядом по ржавым турникам, по песочнице на плохо освещенной детской площадке. И вдруг вижу — под пластиковой горкой мелькает белое пятно. Небольшое, пушистое.
— Остановитесь! — взвизгиваю я.
Водитель резко жмет на тормоз. Я всем телом мягко дёргаюсь вперед.Ремень больно впивается в плечо под бархатом платья.
Я торопливо тянусь к ручке двери, но Герман неожиданно грубо хватает меня за запястье и притягивает к себе. Его пальцы — словно стальные тиски. Он щурится на меня, и в свете уличного фонаря его глаза кажутся абсолютно черными и равнодушными.
— Если это не твоя Буся, — говорит он тихо и четко, — мы с водителем уезжаем. Сегодня в мои планы не входило искать слепую старую собаку.
Я поддаюсь к нему ближе и шиплю прямо в его бессовестную бородатую и красивую морду:
— Герман Иванович, вы можете прямо сейчас уже валить на все четыре стороны. Вы меня, если честно, тоже утомили. И я вас не просила возить меня по дворам. Я была готова сама выйти на поиски Буси.
— Просто я джентльмен, — парирует он так же тихо, не отпуская мое запястье. — И решил, что будет невежливо отпускать чокнутую даму одну на поиски… Иногда мое воспитание играет против меня.
— Вы заблуждаетесь насчет своего воспитания.
Я остервенело вырываю руку из его захвата. Резко распахиваю тяжелую дверь и выскакиваю в вечернюю прохладу.
Опять спотыкаюсь на этих адских шпильках, чуть не падаю на асфальт, но успеваю схватиться за дверцу. Выпрямляюсь и снова вглядываюсь в тени на площадке.
Вот оно! Из-под горки опять выпрыгивает то самое белое пятно и пугливо скрывается в кустах.
Я узнаю эту прихрамывающую, слабую трусцу. Это точно она. Моя мохнатая старушка.
— Буся! — уже не кричу, а тихо упрашиваю. — Бусенька, иди к мамочке.
Торопливо шагаю по асфальту, мои каблуки громко и неуверенно стучат по неровностям.
Перешагиваю через низенькую ограду из разноцветных реек и вступаю в песочницу. Песок хрустит, и каблуки глубоко утопают в нем.
— Бусенька... — шепчу я, пробираясь к кустам
И резко замираю. Потому что ко мне вместо Буси выскакивает черное мохнатое нечто.
Нечто скалит зубы, низко рычит и пригибает голову, готовясь к прыжку.
Это пёс. Кило этак на пятнадцать, не выше колена, в ярком красном ошейнике.
Он яростно рычит, и я медленно-медленно отступаю.
И тут из кустов выныривает моя подслеповатая Буся. Она останавливается, принюхивается к воздуху, настороженно машет несколько раз облезлым хвостиком и семенит... прямо к этому черному псу.
Рык пса нарастает, переходя в низкое, непрерывное урчание. Он не сводит с меня своего бешеных глаз.
Я отступаю еще на шаг и чувствую, как сзади меня за плечи мягко, но властно хватают сильные и горячие руки.
— Кажется, это кавалер Буси, — горячо выдыхает мне в ухо Герман, и от его дыхания по коже пробегает дрожь. — Танюша, мы кажется помешали собачьему свиданию.
Буся тем временем, прихрамывая, подходит к псу. Бодает его головой, обходит его по кругу и деловито приближается ко мне. За ней волочится обрывок поводка.
— Буся? Бусенька? — голос мой дрожит уже не от страха, а от возмущения. — Это что еще такое? Как ты могла…
Герман продолжает держать меня за плечи, его теплая грудь прижата к моей спине.
Он такой горячий…
— Теперь ясно кто перегрыз этой мадаме поводок, — шепчет он, и в его голосе слышится неподдельное веселье.
Черный пес перестает рычать. Он подбегает к Бусе, лезет носом ей под хвост, а после, прощально фыркнув, убегает в тени. Маленькая лохматая Буся садится передо мной на пушистую, когда-то белоснежную попу, поднимает ко мне подслеповатую морду и высовывает коротенький розовый язык.
Герман разжимает пальцы на моих плечах. Он обходит меня, а затем, не опускается на корточки перед Бусей. На его лице смешались брезгливость, умиление, недоумение и любопытство.
— Буся, — шепчет он, — ты похожа на старую потасканную мочалку.
Он тянет руку, чтобы погладить ее по голове. А Буся с тихим, рыком вгрызается в его пальцы беззубой пастью и начинает яростно их жевать со звуками: «Арррр-мнямням-ням аррр! Арр-мням-рр!».
  
Очень страшно.
Герман поднимает на меня взгляд и смеется.
— А вы похожи.
Из темноты доносится испуганный голос моего сына:
— Мама? Мама, это ты? Мама, ты нашла Бусю?.. И чья это такая мощная тачка? Офигеть… А номер какой…Три семерки… — короткий смешок, — какой-то понторез к нам пожаловал.