Танец смерти (ЛП)

— Теперь ты сожалеешь? — спрашиваю я, и в моем голосе слышны вожделение и презрение. — Тебя не мучает бессонница от мысли, что ты сделала это со мной? — она всхлипывает, когда я сильно щипаю ее за сосок, а ее губы дрожат вокруг силиконового шара. — Жалкая Мерси убивает мужчин ради забавы, но не может выдавить из себя ни единого внятного извинения.
Мой член болит, но я игнорирую это. Резко толкнув ее вперед без всякого предупреждения, я удерживаю ее за подвесную систему, пока ее лицо не упирается в пол, а задница остается приподнятой.
  
Двумя пальцами я бесстрастно провожу по ее киске. Цокаю, обнаружив, что она промокла насквозь.
— Грязная девчонка, — шиплю я, шлепая ее по одной ягодице открытой ладонью. Жжение почти так же сладко, как и стон Мерси сквозь кляп. Я наношу еще один жесткий шлепок на краснеющее место. — Тебе легче, когда с тобой обращаются как с обычной шлюхой, чем извиниться? — спрашиваю я, рот заполняется слюной от ее сдавленного стона.
Проведя рукой вдоль ее позвоночника, я тихо успокаиваю ее звуком «ш-ш-ш», затем поднимаюсь, чтобы снять оставшуюся одежду. Я не отвожу взгляд от ее сочащейся киски, будто загипнотизованный и очарованный — возможно, так оно и есть, — снимая брюки, носки и обувь. Снова опустившись на колени, я тяну ее за перекрещенные на заднице лямки и прижимаю свой член к ее сцепленным в манжетах рукам.
— Чувствуешь его, Мерси? — рычу я у нее над ухом.
Она стонет, ищет мои глаза в зеркале, сжимая пальцы вокруг моего твердого члена. Я подаю бедрами вперед, трахая ее ладони, и улыбаюсь как безумец, опьяненный своей одержимостью ею.
— Ты даже не заслуживаешь моего члена в своей дырочке, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. — Может, буду трахать тебя только в руки, — я дергаю за ремешок кляпа, откидывая ее голову себе на плечо. Следующие слова я произношу жестоким шепотом: — Размажу свою сперму по твоей идеальной заднице и оставлю тебя ноющей и разбитой.
Я слушаю еще один ее восхитительный, жалобный стон, прекрасно зная, что до того, как ее трахну, остались секунды. Ее звуки так приятно слушать, что я почти готов принять ее отчаянные попытки протеста за извинение. Почти.
Даже задумываюсь, кто здесь кого связал и держит на поводке.
Выдернув член из ее хватки, я провожу головкой рядом с ее входом и затем глубоко вхожу в нее. По звуку, который я издаю, когда ее киска сжимается вокруг меня, можно подумать, что кляп во рту у меня. Я трахаю ее жестко, но медленно, смакуя долгое скольжение своего члена и ее стон, когда снова глубоко вхожу в нее.
Наблюдаю за ней в зеркале, ни разу не взглянув на собственное отражение. Розовый румянец расползается по ее щекам и груди.
Я изучаю ее.
Наслаждаясь ей.
Пожираю ее.
И представляю, как два наших герба превращаются в один. Пламя пожирает нити. Поглощает. Преображает.
Свободной рукой я нахожу ее набухший клитор и шлепаю по нему, и она стонет еще громче, в то время как моя другая ладонь крепко держит ее за подбородок. Мои пальцы скользят в ее соках, пока я ублажаю ее твердыми круговыми движениями, снова шлепая по ее распухшему клитору. Когда я чувствую, что ее оргазм близок, киска пульсирует вокруг моего члена, я отпускаю ее лицо и торопливо расстегиваю кляп, эгоистично желая услышать ее крик без всяких преград.
И он совершенен.
Он наполняет зал божественной мелодией, и я полностью покорен.
Когда вскоре наступает и моя разрядка, и я бездумно наполняю ее собой, меня озаряет разрушающее разум осознание.
Что я люблю Мерси больше всего на этом проклятом свете.
Даже больше, чем себя.
51
—
МЕРСИ
Маленькая бархатная сумочка на шнурке, которую я сжимаю в кулаке, прожигает дыру в моей ладони, неровности и края того, что внутри, напоминают мне о том, что я собираюсь сделать сегодня вечером.
Ненавижу это.
И ужасно нервничаю.
Нетвердой походкой крадусь по коридору, надеясь застать Вольфганга в нашей спальне.
Когда два дня назад мы вернулись из Башни Вэйнглори, он без промедления перенес все свои вещи в покои правителя, не сказав ни слова. Должна признаться, что испытала облегчение от хоть какого-то прогресса. Что-то изменилось между нами после Зала Зеркал, особенно в поведении Вольфганга. Хотя с тех пор мы проводили время наедине — читали в библиотеке, нежились в купальнях, — он в основном хранил молчание, очевидно, все еще ожидая чертовых извинений.
Войдя в спальню, я замечаю, что французские двери, ведущие на балкон, приоткрыты, а за ними виден силуэт Вольфганга.
Мое сердце подскакивает к горлу.
Я быстро разворачиваюсь и делаю большой шаг из комнаты, однако останавливаю себя. Чертыхаюсь под нос. Поворачиваюсь обратно. Мои шаги замедляются, и я чуть не издаю громкий вопль от того, как неловко себя веду.
Я плотно закрываю глаза и делаю глубокий вдох. На выдохе фокусируюсь на распахнутой балконной двери и выпрямляю спину.
На улице льет как из ведра, запах влажной земли поднимается и долетает даже сюда, на такую высоту. Большая часть балкона под навесом, и Вольфганг сидит в одном из больших мягких кресел, укрытый от ливня, спиной ко мне.
Дым лениво вьется у его головы, сигарета зажата в длинных пальцах, запястье покоится на подлокотнике. Я уже начала привыкать к его повадкам: курит он только в задумчивом настроении.
Полагая, что шум ливня скроет мои крадущиеся шаги, я внутренне содрогаюсь, когда Вольфганг поворачивает голову и бросает на меня искоса взгляд.
Замираю на месте, словно пойманная на месте преступления, еще сильнее впиваясь пальцами в бархатный мешочек.
Пока я стою не двигаясь, Вольфганг тянется к пепельнице, тушит сигарету и откидывается в кресле. Он продолжает смотреть на раскинувшийся город, но его рука протягивается в мою сторону ладонью вверх, пальцы медленно разжимаются, словно беззвучно подзывая меня к себе.
Он дергает за невидимую нить.
И меня неудержимо тянет вперед.
Всего несколько шагов — и я стою перед ним.
Его взгляд задерживается на моем сжатом кулаке и выглядывающем из него маленьком бархатном мешочке. Он ничего не говорит, лишь скользит глазами вверх по моему телу, чтобы встретиться с моим тревожным взглядом.
Его улыбка теплая, но отстраненная.
Взяв мою свободную руку, он усаживает меня к себе на колени. Я не сопротивляюсь. Ни капли. Я принимаю его объятия, обвиваю руками его шею и кладу голову на плечо, глядя в дождливое небо. Он обнимает меня за талию, издает довольный вздох, а дробный стук дождя настраивает на медитативный лад, пока он медленно гладит мои волосы, а затем руку.
Мы молчим, и это молчание кажется длится вечность.
На деле проходит едва ли несколько минут.
Но с Вольфгангом каждый миг ощущается как целая жизнь.
Первым нарушает тишину он, и голос его звучит хрипло:
— Что у тебя в руке, моя погибель?
Ужас возвращается, словно туго затянутая петля на шее. Мне так и хочется швырнуть эту проклятую вещицу с балкона.
Пытаясь создать дистанцию, я отстраняюсь, надеясь занять собственное кресло или же сбежать, сама еще не решила, но Вольфганг притягивает меня обратно, крепко обвивая рукой.
Я громко фыркаю и избегаю зрительного контакта в знак протеста.
В его груди глухо перекатывается низкий смешок.
— Это для меня? — спрашивает он, пытаясь дотянуться до мешочка, но я отвожу руку. — Мерси, — предупреждающе произносит он, его теплая ладонь игриво сжимает мое обнаженное бедро.
  
Я сглатываю. Нахожу его ищущий взгляд.
— Это… кое-что для нас, — наконец тихо признаюсь я.
Его брови взлетают вверх.
— О-о?
Я смотрю ему в глаза, жалея, что слова так важны.
— Я… — голос застревает у меня в горле. Со вздохом отвожу взгляд. Он снова сжимает мое бедро, словно подталкивая. Я поворачиваюсь к нему лицом. — Мне так жаль, Вольфганг, — шепчу я. Его тело напрягается подо мной, будто он и не надеялся когда-либо услышать от меня эти слова. — Я прошу прощения, — продолжаю я, и грудь становится тяжелой, — пожалуйста, прости меня, мне нужно, чтобы ты простил меня. Я больше не могу это выносить.