Бесчувственный. Ответишь за все (СИ)

— Ну, раз мы тут одни… — он обвел взглядом пустую комнату, и его взгляд снова остановился на мне, заставляя кожу покрыться мурашками. — Так развлеки меня, зверушка.
Я медленно, стараясь не выдать дрожи в ногах, присела на край своей кровати, создавая хотя бы иллюзию дистанции.
— Я вас развлекать не буду. Не могли бы вы покинуть комнату? — я сделала ударение на последних словах. — Это женское общежитие, и вам здесь находиться нельзя.
  
— Нельзя? Ты решила мне указывать, что мне можно… А что нет? — парировал он, и в его бархатном голосе вдруг зазвенела сталь. Легкая усмешка исчезла с его губ.
— Нет. Я просто не хочу, чтобы у меня были проблемы из-за вашего визита.
— Ты выгоняешь меня? — он наклонился вперед, и пространство между нами снова опасно сократилось.
Я тяжело выдохнула, чувствуя, как холодный пот выступает у меня на спине. Нет, только этого мне не хватало. Слова матери, ее истеричные предостережения об опасных оборотнях, словно проклятие, начали сбываться прямо на моих глазах.
Мне конфликты с таким могущественным оборотнем не нужны. Тут будет даже не конфликт, он вышвырнет меня в окно и все… — Послушайте, мне не нужны проблемы — я сцепила пальцы на коленях, чтобы они не дрожали. — Не могли бы вы правда уйти? Я устала с дороги и хочу отдохнуть.
Он смотрел пристально, изучая меня. А потом медленно спросил:
— Что ты дашь мне взамен? За мой уход?
Воздух застыл. Его тихий, ровный голос не требовал, а констатировал. Факт: уйдет только тогда, когда получит что-то своё.
— Я ничего не должна вам давать, — выдохнула я, чувствуя, как гнев борется с леденящим страхом. — Это моя комната.
Ответа не последовало. Только легкий наклон головы, будто перед ним странный, не особо интересный экспонат.
Пальцы медленно постучали по подлокотнику кресла — единственный звук, нарушающий гнетущую тишину. Тук. Тук. Тук. Нервный ритм моего сердца начал подстраиваться под этот стук.
Взгляд, тяжелый и неподвижный, скользнул по мне, задержался на нераспакованном чемодане, на руках, сжатых в белых костяшках. Он встал, а я еле сдержалась, чтобы не отпрянуть.
Медленно, бесшумно, заполняя собой всё пространство. Подошел к столу, взял в руки первую попавшуюся вещь... Простую шариковую ручку. Повертел её в длинных пальцах.
Я замерла, следя за каждым движением. Взгляд был опущен на предмет в руках, словно он куда важнее. Пальцы сжались. Раздался тихий, хрустящий звук. Пластиковый корпус треснул. Разжал пальцы, и обломки с глухим стуком упали на стол. Я вздрогнула.
Взгляд поднялся на меня. Ни злости, ни раздражения. Лишь холодная, отстраненная констатация факта.
— Завтра, — произнес тихо, и слово повисло в воздухе, как приговор. — Восемь утра. Аудитория 301. Кофе. Черный.
Не спросил, не предложил, не потребовал ответа. Просто сообщил. И в этой простоте была вся безграничная власть. Уже развернулся и пошел к двери, шаги бесшумные, несмотря на мощь.
На пороге остановился, не оборачиваясь.
— Не опоздай.
И вышел, оставив дверь открытой. Продолжала сидеть, вцепившись в край кровати, вдыхая воздух, все еще пропитанный его запахом — холодным ветром и дорогим мылом. В ушах звенела тишина, а в голове эхом отдавалось одно-единственное слово, сказанное без единой эмоции.
Завтра.
  
3
 
Несколько секунд я сидела совершенно неподвижно, затаив дыхание, прислушиваясь к удаляющимся шагам в коридоре. Гулкая тишина, наступившая после его ухода, давила на барабанные перепонки.
Потом я выдохнула всё накопившееся напряжение одним долгим, сдавленным стоном и повалилась на спину на свою кровать, беспомощно закрыв лицо холодными ладонями.
Сердце колотилось где-то в горле, бешено и беспорядочно, словно маленькая перепуганная птица, бьющаяся о клетку рёбер.
— Боже мой… Он правда ушел, — прошептала я в ладони, но ожидаемого облегчения не последовало. Лишь гнетущее, тягучее предчувствие чего-то неотвратимого медленно заползало внутрь, ледяными мурашками пробегая по коже.
Его слова повисли в воздухе комнаты, как ядовитый туман, в котором клубились обещания и угрозы. Тишину теперь нарушал только бешеный стук крови в висках и предательски громкое тиканье будильника на тумбочке.
Я разлеглась поудобнее и потянулась, пытаясь сбросить с себя оцепенение. С сегодняшнего дня начиналась новая, независимая страница моей жизни. Теперь я смогу спокойно учиться и, наконец, найти себе нормальную подработку.
Мысль о том, чтобы брать деньги у матери, вызывала тошнотворный приступ стыда. Ей и так было невыносимо тяжело. Взятый на похороны дедушки кредит висел над семьей дамокловым мечом, и мама до сих пор его выплачивала, беря дополнительные смены и отказывая себе во всём.
А еще этот вечно ломающийся ноутбук, купленный с рук для учёбы… Денег на новый не было и в помине. Приходилось крутиться, хватаясь за любую возможность подработать: раздача листовок на промозглом ветру, разнос газет по утрам, пока весь город ещё спит.
Мать всегда была категорически против. «Я смогу обеспечить нас сама», — говорила она, а в глазах у неё читалась такая усталость, что сердце сжималось от боли. Я видела, как она тает на глазах, и не могла позволить ей взвалить на себя ещё и мои нужды.
Однажды она поймала меня с пачкой рекламных флаеров прямо у метро. Жгучее чувство стыда, приправленное её молчаливым разочарованием, преследовало меня потом несколько недель.
А той ночью я сквозь сон услышала, как она плачет в ванной, заглушая рыдания шумом воды. Это был самый страшный звук в моей жизни.
Но я не прекратила. Я просто стала брать подработки в других районах, подальше от дома. Для отвода глаз записалась на школьный кружок вокала — благо, голосом природа меня не обделила, и я пела действительно хорошо. Учительница музыки, лелеявшая мечту услышать меня на выпускном, с готовностью пошла навстречу, покрывая мои «репетиции».
Все были спокойны и счастливы. Гложущее чувство обмана приглушалось тёплыми купюрами в кармане, заработанными своим потом.
На выпускном я спела честно, вложив в песню всю накопившуюся вину. Мама всплакнула от гордости, а после получила от школы грамоту «за образцовое воспитание дочери».
Её портрет висел на доске почёта. В глазах всего класса она была героем — матерью-одиночкой, сумевшей сделать из диковатой девочки лучшую ученицу школы. Я ведь ей не родная. Она просто приехала на вызов как инспектор по делам несовершеннолетних когда меня нашли на заправке.
Я сидела в углу между ящиком с песком и баллонами огнетушителей и щимилась от всех. Мне было десять лет. И я не помню до сих пор кем была до этого момента. Даже имя которое у меня есть — просто в метро увидела на плакате и мне понравилось.
На тот момент как бы службы ни бились над поисками хоть какой-то информации обо мне — ничего. Я как будто не существовала вовсе. И меня бы отправили в приют, но мама оставила меня у себя. Она всю жизнь прожила со своими родителями и её отец был не против появления еще одного члена семьи.
Сама же она никогда не понимала этой показной суеты и похвал. Считала всё это лицемерным подхалимством и пустым высокомерием. И в какой-то мере я была с ней согласна.
Полежав ещё немного, я с трудом заставила себя подняться и взяла телефон. Экран осветил лицо в полумраке комнаты. Нужно было свериться с завтрашним расписанием пар и посмотреть, что выбросили на сайт подработок на ближайшую неделю.
Обновив анкету и выставив будильник на шесть утра, я решила разведать обстановку и сходить к подруге в комнату.
  
Нужно было побольше разузнать о девушке, с которой мне теперь предстояло делить это жизненное пространство. Всё в её образе и поведении отказывалось складываться в единую картину.
Девушка явно была не из бедной семьи — это читалось по каждой детали, от дорогой уходовой косметики на столике около окна, до того, как она вела себя.
Зачем тогда селиться в этом обшарпанном общежитии, куда свозят тех, кому больше некуда податься? И зачем тащить сюда того… наследника, чья одна только рубашка, вероятно, стоила больше, чем всё содержимое комнаты?