Имя дракона (СИ)
— И окажусь, — упрямо решил менестрель и полез в шкаф за жёлтым платьем.
Дракон и не подозревал, что творится в душе менестреля, а во всех странностях и недомолвках винил… себя. Он думал, что менестрель попросту боится его теперь — боится, как бы он ещё чего не сделал, — и поэтому так нервничает и дёргается всё время.
Чужой запах, принесённый в башню менестрелем после вылазки в трактир, Дракон тоже подметил, с неудовольствием подметил, но пока не решил ещё, как к этому отнестись. Пожалуй, некоторую досаду он всё же испытывал: предпочёл бы, чтобы юноша не делил общество с кем-то ещё, а оставался в башне, как и было оговорено, — но говорить об этом вслух не стал, поскольку кто он такой, чтобы менестрелю указывать?
И со всей смелостью можно утверждать, что однажды Дракон тоже отыскал бы верное объяснение своей досаде, стоило только немного подождать…
Но мужчина твёрдо решил объясниться с менестрелем, пока это недопонимание окончательно не испортило их отношения. Придумать какую-нибудь правдоподобную причину, уверить, что подобное больше не повторится… и запретить ходить в этот проклятый трактир! (Дракон приподнял брови, настолько этот «проклятый трактир» внезапно вторгся в его мысли.)
Решив так для себя, Дракон с утра занялся подготовкой к разговору, а поскольку он решил, что разговор этот начнёт за трапезой, то и к обеду: зажарил несколько пойманных накануне куропаток, а для похлёбки использовал не бобы, которые менестрель почему-то не любил, хотя похлёбка из них была очень вкусна и пользовалась в этих местах популярностью, а дикую фасоль. В общем, менестрель должен был остаться трапезой доволен, а значит, и с благосклонностью принять извинения. Дракон довольно покивал и отправился звать менестреля обедать.
Так бы и вышло, но менестрель уже сделал очередную глупость и, когда Дракон поднялся на чердак, предстал перед ним во всей красе, то бишь в жёлтом платье. Дракон округлил глаза и даже поначалу попятился. Юноша был бледен, но решимости ему было не занимать. Он побледнел ещё больше и без выражения выговорил:
— Принцесса могла в моём облике вернуться, господин дракон.
Ни на что особо он не надеялся, думал: мужчина непременно осерчает на него за такие слова… Но тут уже глупости начал делать Дракон, и менестрель с удовольствием оказался в его крепких объятьях, а потом, к своему удивлению, и в постели. Дракон не был с ним груб, скорее даже нежен, и первый же поцелуй, бережный и трепетный, убедил, что бояться нечего. Но всё же так тошно юноше ещё никогда не было: истомлённое ласками тело плавилось горячим жаром, но вот сердце… его переполняла горечь, и он начал терзаться муками совести, что обманом добился своего.
Менестрель упёрся ладонями в грудь Дракона, оттолкнуть и рассказать правду — вот что он собирался сделать, но не успел. Мужчина выгнулся в сладострастном экстазе, возвещающем о пике наслаждения, и от него полетели во все стороны крохотные сверкающие искорки — такие же, как когда он превращался в дракона. И изумлённый менестрель увидел, как Дракон меняется: попрятались рельефные вены на локтях, втянулись и стёрлись морщины на лбу, атласом засветилась кожа, и, когда он упал на менестреля, тяжело дыша тому в плечо, это уже был не величавый мужчина, а юноша — немногим старше самого менестреля! Должно быть, на нём были какие-то чары. Полежав так немного, он перекатился на другую сторону кровати, запрокинул голову, закрывая лицо локтем. Грудь его часто вздымалась.
Менестрель притаился возле, потихоньку на него посматривая и не без страха размышляя о том, что же делать дальше.
Дракон сдвинул руку выше, закладывая её под голову. Губы его ещё вздрагивали неровным дыханием, но видно было, что он уже успокоился. И кажется, если это только менестрелю не привиделось, на его губах секундной вспышкой промелькнула улыбка. Во всяком случае, никакого неудовольствия выходкой менестреля он не выказывал, и юноша несколько приободрился.
— А ведь, если подумать, — сказал менестрель, улыбнувшись, — имени-то твоего, господин дракон, я до сих пор не знаю…
Сказал так и обмер. Губы Дракона сложились в узкую чёрточку, на лицо наползли тени, как будто разрушились чары: вернулись и морщины, и нервно напряжённые жилы, разом превращая прекрасного юношу в усталого мужчину.
— Нет у меня имени, — сухо сказал Дракон, — я давным-давно позабыл его. — И, забрав одежду, ушёл.
Менестрель полежал-полежал и вдруг начал колотить себя кулаками по лбу. И надо же было всё испортить! А потом призадумался. Как так — нет имени? Хотя задуматься стоило о другом: как теперь Дракону в глаза смотреть, после всего того, что произошло, как вести себя с ним… Юноша тихо застонал и ещё усерднее заколотил себя по лбу. Но сожалений или раскаяния — этого он не чувствовал.
Дракон, к облегчению менестреля, предпочёл сделать вид, что ничего и не было (а что думал на деле — неизвестно), и за утренней трапезой говорил всё больше о надвигающейся зиме. Юноша кивал, поддакивал, но из головы у него не выходило: как так — нет имени? И когда Дракон улетел по своим делам, менестрель тут же отправился в деревню: уж крестьяне-то непременно должны знать! Но в трактире, кого бы он ни расспрашивал, лишь пожимали плечами: дракон для них всегда был «господином драконом» и они никогда не задумывались, что его могут называть как-то иначе. А ехидный старичок, подумав, присоветовал:
— Ты бы сходил к бабке-сказительнице, уж она-то должна знать: как-никак старше всех в Серой Башне. Не считая дракона.
И менестрель отправился к сказительнице. Жила она на самом краю деревни в добротно сколоченном доме, из которого никогда не выходила, — во всяком случае, менестрель не видел, чтобы выходила, и решил, что это, должно быть, дряхлая старуха, раз уж старше её в Серой Башне только сам Дракон. Удивился же он, войдя в дом! Его встретила крепкая сухощавая старуха с густой седой косой, обвязанной вокруг головы, и какими-то уж совсем молодыми глазами. Не бывает таких у старух!
Занята сказительница была тем, что отбивала на столе тесто для пирога: хватала колобок, со всего маху бросала его на столешницу и скалкой била по тесту, пока оно не превращалось в толстый блин. Ну и силища же в руках!
На менестреля старуха взглянула одним глазом и, ни слова не проронив, протянула ему скалку. Юноша понял, что без этого разговору не бывать, закатал рукава и принялся за работу. Ну, по чести сказать, он не только лютню в руках держать умел, так что скалкой по столу грохнул так, что аж стоявшие по бокам чашки-ложки подскочили, и за пару ударов выровнял колобок в лепёшку. Старуха со значением крякнула, отобрала скалку и уселась в стоявшее возле стола кресло. Менестрель остался стоять, отирая ладонь об ладонь, чтобы стряхнуть муку.
— Зачем пожаловал? — спросила сказительница. И голос у неё был не старческий: не надтреснутый, не обветшалый годами, а чистый и звонкий, как у юных дев.
— Хочу послушать сказку о безымянном драконе, — сказал менестрель.
— А кто тебе сказал, что я такую знаю? — нахмурилась старуха и сделала ему знак сесть.
Менестрель придвинул табурет и сел.
— И что же, из любопытства послушать желаешь? — поинтересовалась сказительница.
— Как знать, может, и из любопытства, — с кривой улыбкой ответил юноша. — Кто же, как ни старейшая жительница Серой Башни, его удовлетворить сможет?
— А у Дракона отчего же не спросишь? — прищурилась старуха. — Быть может, он-то получше меня бы рассказал.
Менестрель прошамкал что-то невразумительное. Старуха усмехнулась и заговорила, а юноша понял, что она начала сказ, поскольку голос её опять изменился: из звонкого стал тягучим, как мёд.
— И то верно, у Дракона о том спрашивать нечего. А было то лет под триста назад, если годами человеческими мерить, а то и под пятьсот. Жил-был дракон в башне, милостивый господин дракон, честь по чести драконовой жил, с рыцарями сражался за принцесс похищенных, однако без лишнего кровопролития принцесс возвращал, да и похищал их, только потому что так было положено. Имени у дракона не было, был он без роду без племени, а происходил, верно, от драконов древних, да только тех и след простыл: вымерли драконы на белом свете, этот один последний остался и вынужден был без устали выполнять драконам предписанное, то бишь принцесс похищать да за них с рыцарями сражаться.