По светлому следу (сб.)
Капитан подошел к Кедровой.
– А вы не возражаете, Наташа? Не боитесь, что я присвою ваше изобретение?
– Вряд ли вы на него польститесь, – засмеялась Наташа. – Это ведь далеко не шедевр конструкторской мысли.
– А мне и не нужно шедевра. Стол ваш прельщает меня своей портативностью. Он ведь разбирается?
– Да, разбирается. Могу продемонстрировать… Помогите-ка мне, товарищ Яценко.
– Нет, нет, товарищ Яценко, – махнул в его сторону рукой Астахов. – Занимайтесь своим делом, я сам помогу Наташе.
Вместе с Наташей он быстро разобрал чертежный столик и внимательно осмотрел его детали. Все тут было естественно, очень просто и удобно.
– Отличный столик! – похвалил Астахов. – Надеюсь, вы дадите мне его чертеж?
– Да, конечно, сделаю сегодня вечером.
Когда капитан Астахов попрощался, к Наташе подошел старший сержант Яценко и шепнул:
– Что-то уж очень стал интересоваться тобой капитан… Ему этот столик нужен, как мне бальное платье. Не собирается ли он за тобой ухаживать?
– Ну что ты, Остап, чушь какую-то мелешь! – недовольно возразила Наташа и вдруг со страхом почувствовала, что краснеет.
ВОЙСКА ИДУТ К ФРОНТУ
Вечером, когда Астахов, по заданию генерала Погодина, выехал в штаб фронта, все основные дороги были забиты артиллерией, танками и пехотой. Под прикрытием ночи в район предстоящих крупных операций стягивались войска. Спокойные, почти безлюдные днем дороги ожили.
Мощный шум моторов, лязг металла, ржание лошадей, человеческие голоса – все слилось теперь в сплошной глухой шум.
Астахов всегда любил наблюдать эти ночные передвижения войск, полные затаенной могучей силы. Люди, моторы, орудия – все тут было подчинено единой непреклонной воле. Ею все соединялось, цементировалось, направлялось в одну точку. И даже тогда, когда танкисты шли в пункт А, артиллеристы – в пункт Б, а пехотинцы – в пункт В, все они шли к одной общей цели.
Проникнутые той чудодейственной силой, которая в военных приказах именовалась волей к победе, советские войска неутомимо шли, ехали, вытаскивая из непролазной грязи машины, плыли и летели, биением собственного сердца оживляя заглохшие моторы.
Машина Астахова лавировала между танковыми громадами, всползала на крутые подъемы, увиливала от страшных гусеничных тягачей и самоходок, осторожно огибала неутомимую, всюду поспевающую пехоту.
Астахов знал, что вся эта кипучая, напряженная ночная жизнь прекратится с первыми лучами рассвета. Неумолимые регулировщики перечеркнут дороги шлагбаумами, и без специального пропуска не выпустят за их пределы ни одной машины, ни одной живой души. Все уйдет тогда в лес, обрастет искусственными насаждениями, зароется в землю. Заботливые руки укроют густыми ветвями стволы орудий, составят в козлы винтовки, освободят от седел коней. Остынут в густой тени деревьев горячие тела машин. На траве, на шинелях, на плащ-накидках разлягутся уставшие люди. Все заснет, притаится от хищного взгляда воздушной разведки противника, будет казаться спокойным, неизменным, ничем не угрожающим.
А где-то там, на других участках, откуда ушли уже многие части, где все перешло к жесткой обороне, саперы станут имитировать оживление. По ночам будут загораться многочисленные костры, грохотать моторы грузовиков со снятыми глушителями, а днем на просматриваемых участках фронта будут перетаскиваться макеты танков и артиллерийских орудий.
Астахов хорошо знал всю эту многообразную военную хитрость, неистощимую выдумку и напряженную, никогда не прекращающуюся деятельность. Он любил эту тяжелую, суровую, полную опасности жизнь, требующую хороших мускулов, выдержки, мужества и ума. Здесь не было ни дня, ни ночи, тут были лишь двадцать четыре часа, одинаково заполненные напряженной деятельностью. Здесь не было скидок на времена года, хотя и тут совершался их неизменный круговорот. Весна с ее паводками и половодьями, лето с жарой и засухой, осень с дождями, зима с морозами и снежными заносами – ничто не могло сломить волю советских воинов. Любовь к родине и лютая ненависть к врагам делали их неутомимыми.
Астахов знал, что спустя еще несколько дней советские войска придут в район сосредоточения и станут занимать исходные позиции. На них будут падать снаряды и бомбы противника, но вновь прибывшие части ничем не выдадут своего присутствия, не ответят на выстрелы, не обстреляют самолеты: противник до конца, до грозного сигнала атаки, должен считать, что имеет дело только с прежними. частями.
Но когда вылезут на передний край саперы и, делая вид, что минируют свои подступы, на самом деле станут проделывать проходы в минных полях для готовящихся ринуться вперед войск, когда в ночь перед наступлением поползут они к минным полям противника и, распластавшись под мигающим, недоверчивым оком ракеты, будут в непроглядной мгле снимать вражеские мины, – все тогда вылезет из-под земли и застынет в напряженном ожидании…
Зная эту почти титаническую работу по подготовке к наступлению, все сложнейшие этапы ее, Астахов мучительно остро сознавал свою ответственность, ибо не только его начальники, но и он лично должен был обеспечить сохранение тайны оперативных замыслов советского командования, не допустить проникновения сведений об этих замыслах к противнику. Он гордился этой ответственностью и был глубоко убежден, что именно в этой борьбе за сохранение военной тайны было его настоящее призвание, требующее предельного напряжения ума и чувств.
ЕЩЕ ОДНО ЗВЕНО
Астахов возвратился в штаб армии на следующий день утром. Капитан не сомкнул глаз всю ночь, и, хотя генерал отпустил его отдохнуть до обеда, он и не думал ложиться спать. Перекусив наскоро, капитан поспешил в штаб инженерных войск за чертежом, который должна была приготовить для него Кедрова.
Астахов застал ее в штабе одну. Офицеры ушли на совещание к начальнику штаба, и даже Яценко вышел куда-то.
– Приветствую вас, Наташа! – улыбнулся ей капитан. – Надеюсь, вы сдержали обещание?
– Да, конечно, товарищ капитан. Чертеж был готов еще вчера вечером.
Кедрова протянула Астахову лист плотной бумаги, на котором был очень тщательно исполненный чертеж.
– Вот, пожалуйста, – сказала она.
– Спасибо, Наташа! – Астахов с удовольствием пожал Кедровой руку, показавшуюся ему очень холодной.
– Почему вы так подозрительно смотрите на меня, товарищ капитан? – спросила Наташа, смущенная не столько этим пожатием, сколько пристальным взглядом Астахова.
– Меня глаза ваши удивляют. Но не смущайтесь, это не в порядке комплимента – я не специалист по этой части… У вас просто очень усталые глаза.
– Вы, кажется, второй раз уже об этом говорите… У меня в самом деле переутомлены глаза. И это все от лампочки, наверно. – Наташа указала на висящую над чертежным столом лампочку.
– Что же, она тусклая или слишком яркая? – спросил Астахов.
– Исключительно яркая. От этого и болят у меня глаза. Я ведь больше ночами работаю…
Поговорив с Наташей еще немного, Астахов попрощался. Неподалеку от своего дома он встретил лейтенанта Ершова и приказал ему поинтересоваться электриком штаба инженерных войск.
Возвратившись к себе, капитан с удивлением увидел за своим столом генерала Погодина. Генерал сидел без шинели и, судя по окуркам в пепельнице, был здесь уже давно. Перед ним лежала его рабочая папка с документами.
– Вот пришел вас проведать, – пошутил он. – Интересуюсь вашими бытовыми условиями… Что же вы стоите? Раздевайтесь, вы у себя дома, и прошу присаживаться.
Капитан Астахов быстро разделся и сел против Погодина. Генерал бросил в пепельницу окурок и продолжал:
– У меня начальство из штаба фронта, сам Лаврецкий. Работает в моем кабинете, а я до вечера займу вашу избушку… Ну, что у вас нового?