Голоса летнего дня. Хлеб по водам

Комната выглядела как музей. Экспонат «Б»: «Гостиная в доме, принадлежавшая людям нижнего среднего класса. Обставлена мебелью из Гранд-Рапидс [14], circa [15] 1934 годом».
Из кухни доносились звуки – мать готовила ужин. Бенджамин от души надеялся, что вдруг каким-то чудом матери не окажется дома. Но она была дома. Она всегда была дома.
  
– Привет, па, – сказал Бенджамин.
Отец поднял голову и улыбнулся ему. Стоило отцу посмотреть на своих сыновей секунду или две, и настроение у него тут же улучшалось.
В гостиную вошла миссис Федрова в безупречно белом накрахмаленном фартуке, обхватывающем ее все еще тонкую талию. Бенджамин обнял и поцеловал мать. И задержал ее в объятиях чуть дольше, чем обычно.
– Что у нас сегодня на ужин? – осведомился он, стремясь отсрочить неприятный разговор.
– Ничего особенного. Гамбургеры, – иронично улыбнувшись, ответила мать. – Ну, когда выходишь на работу?
– Завтра, – ответил Бенджамин.
– Прямо завтра? – удивилась мать. – Но ведь летом в школе обычно каникулы.
– Ты лучше сядь, мам, – сказал Бенджамин.
– Я не хочу сидеть, – ответила она. И вся так и сжалась и приготовилась к самому худшему. – Что случилось?
– Я получил работу, – сказал Бенджамин. – Но не в системе школьного образования.
– Что это значит – не в системе образования? Ты ведь сдал экзамены или нет?
– Думал, что сдал, – ответил Бенджамин.
– Что значит «думал»? – резко спросила мать. – Нечего говорить загадками.
– Не прошел медосмотр в Трентоне.
Лицо матери исказилось от волнения. Она схватила сына за руку и заглянула ему в глаза:
– Скажи мне правду! У тебя нашли какое-то опасное заболевание, да? Что?.. Туберкулез? Нелады с сердцем? Что?
– Да ничего страшного, – поспешил успокоить ее Бенджамин. – Я… я страдаю ожирением. Есть, оказывается, такой медицинский термин, «ожирение»…
– Ожирением? – Мать была просто потрясена. – Да они что в этом Трентоне, с ума посходили, что ли? Ты слышал, Израиль? В Трентоне сказали, что твой сын страдает ожирением!
– Правительство… – с отвращением пробормотал Израиль. – Чего хорошего можно ожидать от этого правительства?..
Миссис Федрова отшатнулась от сына и снова испытующе уставилась ему в глаза.
– А ты не шутишь, а, Бенни? Может, это одна из твоих дурацких шуточек?
– Да ничего я не шучу. Так они сказали, этими самыми словами.
– Но ты же у нас сложен как бог! – воскликнула миссис Федрова. – Им бы такую фигуру, как у тебя, этим сумасшедшим из Трентона!
В тот день Бенджамину вовсе не хотелось слышать, что он сложен как бог. Ни от кого, даже от матери. Однако он с трудом подавил улыбку, представив, что было бы, если б, проснувшись, та женщина-врач вдруг обнаружила, что у нее фигура Бенджамина.
– У них есть какая-то там норма, – устало объяснил он. – И, согласно этой самой норме, я вешу на двадцать два фунта больше, чем положено.
– Но ведь ты же спортсмен, футболист! Все футболисты такие. Что же ты им не объяснил?
– Объяснил, – сказал Бенджамин. – Но впечатления это не произвело.
– Футбол… – с горечью пробормотала миссис Федрова. – Понадобилось тебе играть в этот футбол!.. Никогда не слушаешь матери, от этого все твои беды. И вот вам результат, пожалуйста! – Она обернулась к Израилю, тот еще глубже погрузился в кресло. – А ты, ты его поощрял! Все эти годы! Ну что, теперь доволен?
Израиль еле заметно пожал плечами. Эта привычка появилась у него после того, как он разорился.
– Торчим в темноте, потому что у нас нет денег заплатить за электричество, – продолжала выговаривать мужу миссис Федрова, – а ты только и знаешь, что, сняв ботинки, просиживать задницу в кресле!..
В этот момент Бенджамин твердо решил никогда не жениться. По крайней мере до тех пор, пока на банковском счету у него не будет миллиона долларов. А еще лучше – двух миллионов…
Мать метнулась к нему. Неукротимая, маленькая, прекрасная в своей ярости женщина с прямой как струнка спиной. Она пыталась спасти свою семью то от одной напасти, то от другой, тянула свою лямку одной лишь силой стальной воли. Непобедимая, воплощающая безупречную твердость духа в этом темном, до блеска отполированном доме, который был ее крепостью, ее полем битвы, всем ее миром, она замерла перед Бенджамином.
– А теперь, – обратилась она к сыну, – рассказывай, где ты собираешься работать.
– Сегодня днем ездил в Нью-Йорк, – ответил он. – И получил там работу.
– Какую такую работу? – подозрительно спросила мать.
– Платят восемнадцать долларов в неделю, – сообщил Бенджамин.
– И что же это за работа такая, за восемнадцать долларов? – спросила мать.
Бенджамин глубоко вздохнул.
– Агентом по доставке, – ответил он. – В фирме, торгующей разным электрооборудованием, на Западной Двадцать третьей улице.
– О боже! Агент по доставке! Мой сын! – И миссис Федрова заплакала.
– Что толку плакать? – сердито спросил Бенджамин. Теперь ему и самому захотелось заплакать.
– Мальчик окончил школу, потом – колледж. Вызубрил все науки от «А» до «Я», помирал с голоду, чтобы купить себе книжки! И теперь говорит, что тут такого! Подумаешь, агент по доставке!..
– Но это же не навеки, – сказал Бенджамин. – Буду ходить в вечернюю школу. Буду изучать черчение, инженерное дело…
– Я знаю, чем ты будешь заниматься, – сквозь слезы пробормотала мать. – Свяжешься с разной уличной швалью, по субботам будешь напиваться и шляться по борделям!.. Будешь развозить на тележке по улицам разный хлам, словно какой-то чернорабочий. Забудешь, что держал в руках книгу, женишься на какой-нибудь дешевке, рабочей девчонке. И станете жить как свиньи, а ваши дети вырастут и тоже станут агентами по доставке, или, проще говоря, грузчиками. Нет, я этого не допущу!
– О господи! – воскликнул Бенджамин. И, в свою очередь, вспылил: – Когда наконец ты расстанешься с мыслью, что все, кто работает руками, являются швалью?
– Я никогда не расстанусь с этой мыслью, – прорыдала миссис Федрова. – Потому что это правда, это так и есть! Израиль! – обратилась он к мужу. – Ну что ты молчишь? Что ты на это скажешь?
Секунду-другую отец не говорил ни слова, потом пожал плечами.
– Бен уже взрослый, Софи, – проронил он наконец. – Времена теперь трудные. Но я все равно в него верю.
– Ты не уйдешь завтра из этого дома работать грузчиком! – твердо заявила миссис Федрова сыну. – Не для этого я всю себя отдавала семье!..
– Но, мам… – устало возразил Бенджамин, – стань же наконец реалисткой. Мы торчим тут в темноте, потому что нам отключили свет за неуплату. В Америке шесть миллионов безработных!.. И твоего сынка никто нигде не ждет. Мне бы очень хотелось подойти к выключателю и нажать на кнопку, чтобы в дом пришел свет! Ради этого я готов на все, абсолютно на все!
– Нет смысла… – пробормотала сквозь слезы мать и уселась на краешек деревянного стула – спина безукоризненно прямая, руки сложены на коленях. – Во всем этом нет ни малейшего смысла…
У него так и недостало мужества сказать ей самое неприятное. Сказать, что если она вдруг захочет позвонить ему на работу по телефону, ей ответят, что никакого служащего по фамилии Федров у них нет и никогда не было. Он назвался Брэдли Фейем, потому что в том объявлении в «Нью-Йорк таймс» говорилось, что им нужны только белые мужчины приличного происхождения.
1964 год
– Привет!
Федров растерянно заморгал. Погруженная во тьму, безукоризненно прибранная гостиная улетучилась. Перед ним стояла Ли Стэффорд. Она указала на его скамью:
  
– Это место не занято?
– Присаживайся, – ответил Федров и похлопал ладонью по нагретому солнцем дереву. Ли перебралась через два ряда скамей и уселась рядом с ним. Ни целоваться, ни пожимать друг другу руки они не стали. Ли было за сорок, но выглядела она гораздо моложе. Длинные волосы цвета темной меди, сливочно-розовая кожа, которую сейчас защищала от солнца широкополая голубая шляпа из тонкой соломки. Шляпа очень шла к ее огромным зеленым глазам, они переливались и сверкали, как морская вода. Высокая стройная женщина с длинными ногами, одна из тех, какие, казалось, были специально созданы для моды середины двадцатого века. Сейчас на ней были кремовые, плотно обтягивающие бедра лосины и просторный легкий зеленый свитер. А также светло-синие сандалии, в тон шляпе. Вот она, гамма летнего дня, подумал Федров, откровенно любуясь этим сочетанием цветов. В течение нескольких лет они были любовниками – во время и после войны, в промежутке между разрывом Ли с Биллом Россом и ее вступлением в брак с Джоном Стэффордом.