Запрещенный роман

А что поделаешь?.. 
Все знают, он не расист. Ему не по душе усердие кадровиков, ставящих на Гильбергах тавро "пятого пункта"; космополиты-де, пятая колонна... 
Нет, лично ему это противно... 
II 
Леля Светлова сошла с троллейбуса. Газетные витрины на противоположной стороне площади слепили солнечным блеском. К одной из них подошли вразвалку несколько юношей с книгами в руках. Стоило им остановиться, как люди со всех сторон потянулись к газете. 
  
"Что там?" -- Размахивая сумочкой на длинном ремне, Леля проскочила перед красным капотом взревевшей пожарной машины. 
Леля вытягивала шею, приседала, привставала на цыпочки, но видела лишь мокрый от клея уголок страницы. 
-- Выкормили себе на голову! -- хрипло сказал старик в замасленной фуражке паровозного машиниста. -- Имя-то -- Викентьевич! Из попов, что ли? Тьфу! 
Наконец Леле удалось протолкаться к витрине. На мокрой газетной полосе перед ней замелькали имена Преображенского и Родионова. Подпись -"Профессор С. Рожнов". 
Леля отошла от витрины и остановилась в бессильном гневе и смятении. 
Откинув плечи и придерживая на животе раздутую газетами сумку, гордой походкой беременных прошла мимо женщина-почтальон. Она направлялась к подъезду академического дома, где жили Преображенский и Родионов. 
Из форточки Сергея Викентьевича высунулась чья-то рука в широком обшлаге. Рука крошила хлеб для птиц. 
Леля с трудом преодолела нелепое желание задержать почтальона. 
Возле нее со скрежетом затормозила "Победа". 
-- Здравствуйте, Леля! 
Голос Преображенского прозвучал как-то неуверенно. 
Никогда Леля не была такой косноязычной. Теребя поясок, она что-то бормотала о дождливом лете, о туристском походе, который отложили из-за дождей. 
Преображенский усмехнулся. Леле стало невыносимо стыдно и своего косноязычия, и нарядной кофточки, расшитой на груди маками, и модной широкой юбки с пуговицами сзади. 
Преображенский воспринял ее замешательство по-своему. После того, как нескольким студентам объявили выговор за "демонстративное хождение к профессору Преображенскому", он стал настолько обидчив и порой даже неоправданно подозрителен, что разговаривать с ним было нелегко. 
"Победа" стрельнула сизым дымом и рванулась с места. Леля бросилась за ней. 
-- Ростислав Владимирович! -- почти с отчаянием крикнула она. -- Я шла к вам... к вам! 
Пока Преображенский снимал плащ, пиджак, ботинки и надевал домашние туфли, его дочь Нинель, повернувшись спиной к отчиму, чтоб не заметил густого слоя пудры под ее глазами, восхищалась кофточкой Лели. 
-- Сама вышивала? Очень идет! -- Едва за Ростиславом Владимировичем закрылась дверь кабинета, она шепнула: -- Читала? Облить грязью ни за что, ни про что! Я бы этого Рожнова своими руками... 
-- Леля, прошу! -- торопливо прозвучало из кабинета. Преображенский вышел к ней, подтягивая полуразвязанный в горошину, галстук. Не в пример Сергею Викентьевичу, который всю жизнь проходил в лоснящихся брюках, профессор Преображенский всегда следил за собой. Сейчас, когда многие считали его человеком конченым, он одевался, как артист. 
Неторопливо сел, подставив лицо под освежающую струю настольного вентилятора. -- Слушаю вас, Леля! 
Леля молчала. Она пришла к Преображенскому за советом. Одним-единственным. Как ослабить удар. Ведь умрет Сергей Викентьевич. 
Казалось, жужжание вентилятора сгустило тишину. Она стала осязаемо плотной. 
-- ... Вы драматизируете, Леля! По юности лет... Этот Рожнов беспринципен, конечно... -- Преображенский вдруг замолчал, лицо его стало сереть на глазах Лели, и она вскочила на ноги, решив, что профессору плохо... Он поднял вдруг поблекшее лицо: 
-- Беспринципен, -- повторил он с каким-то болезненным сарказмом... -Даже обличительные слова... м-да, теряют свою силу. Случайно ли? То и дело слышишь: "такой-то допустил беспринципность", "такому-то указано на беспринципность". Журим, как проказливых детишек. "Ах ты бяка. Как нехорошо! Но ты, конечно, больше не будешь?" 
Продув костяную, с мундштуком черного дерева, трубочку, Преображенский взял из шкатулки щепотку табака. 
-- Чехов, как вам известно, в свое время, писал: "Беспринципным писателем или, что одно и то же, прохвостом я никогда не бывал..." Ясно сказано о нашем брате, уважаемая Елена Петровна? 
Преображенский постучал трубочкой по настольному стеклу, рассыпая крупицы табака. 
В кабинет вошла бледная, краше в гроб кладут, Нинель. 
-- Папа! Сегодня, вот... -- протянув газету, она закусила губу. 
Ростислав Владимирович скользнул взглядом по газетному листу. 
-- Сергей Викентьевич вынул из ящика? Взгляни. 
-- Нет еще. -- Нинель отвернулась к окну. -- Я попросила почтальона... 
Синий гребень на ее сложенной в пучок косичке вздрагивал, как бант у плачущей девочки. 
-- Леленька, -- несмело спросила она, -- вы не собирались к Сергею Викентьевичу?.. Я дам вам газеты, -- заторопилась Нинель. -- На всякий случай возьмите валидол. 
Когда Леля выходила на лестничную клетку, ее остановил встревоженный взгляд Ростислава Владимировича. 
-- Обходиться с валидолом умеете? 
На двери темнело круглое пятно, похожее на яблочко мишени: еще недавно здесь красовалась табличка из красной меди: "Профессор университета С.В. Родионов". Опустив газету в почтовый ящик, Леля постучала. 
-- Кто там? -- изнутри загремели цепочкой. -- Леля? Какая Леля? А, заходите! Яша Гильберг не прислал первой главки диссертации?.. Рано? Что ж он там, по-вашему, по Башкирии своей собак гоняет? -- Сергей Викентьевич вытянул газету из ящика, порвав ее об отогнутую жестяную дверцу. Пробежав глазами первую страницу, глянул на четвертую. 
Его хриплый голос прозвучал неожиданно-весело: 
-- Поздравляю вас, голубица моя! 
-- С чем? 
-- В Корее дело к миру идет! 
-- К миру? -- Леля хлопнула ладошками, пузырек с валидолом выскочил из рук и разбился. 
-- Велика ли потеря? -- спросил Сергей Викентьевич. 
-- Валидол... отцу. 
Сергей Викентьевич зашлепал по паркету высокими, как ботики, домашними туфлями. 
-- Чего-чего, а этого добра... -- он открыл шкафчик, уставленный десятками склянок, баночек, коробочек. Здесь же стояли ареометры, которыми, в случае необходимости, проверяли плотность молока. Сергей Викентьевич лечился гомеопатией и парным молоком. Кроме того, он каждое утро пил женьшень -- корень жизни, которому придавал исключительное научное и политическое значение. 
Его отвлек от аптечки телефон, трезвонивший в комнате дочери. 
Мальчишеский и самодовольный голос -- "Из отдела кадров звонят" -официально извещал: высокая комиссия обнаружила, что у Родионова в личном деле нет документов о присвоении ему профессорского звания. Настоятельно рекомендуется в трехдневный срок... 
Сергей Викентьевич развел руками. 
-- Эк их, казуистов! Справку. С тех пор прошло ни много, ни мало четыре войны и три революции. Мне да Тимирязеву Ленин сказал: "Вы наши красные профессора". И никакой бумажки не дал. Господи, владыко! Неужто от них никуда не уйдешь! Право слово, уйду! 
Уйду! К военным! -- Он взъяренно пристукнул тростью. -Переводчиком-подметальщиком -- кем возьмут! Там у дверей стоит с автоматом! -- Он просеменил в свой кабинет и в изнеможении опустился в кресло. 
Сергей Викентьевич никогда не обновлял это кресло. Он привык и к обтертым подлокотникам, и к вмятинке от затылка на спинке, и к полуистлевшей кожаной подушке. Кресло казалось ему сколоченным так же, как все, что он делал в науке, -- на века! "Вот как надо работать", -- любил говорить он, показывая на эту инкрустированную глыбину мореного дуба. 
  
Но сегодня не сиделось в любимом кресле. Едва присев, Сергей Викентьевич вскочил и заспешил к телефону. 
-- Оксана Сидоровна, -- стонущим голосом пожаловался он. -- Извините, гнусавлю. Грипп одолел. Требуют от меня бумажку на дожитие... Право слово, с печатью! Из старого, говорят, ума выжил, а нового не нажил.