Третья охота. Григоровы острова. Трава

— За этот километр даем рубль!
Между тем разговаривали, вспоминали, делились мыслями, признавались в желаниях и мечтах. Так, например, Янка Брыль вдруг сказал:
— Хотите верьте, хотите нет, лет двадцать уже мечтаю полежать во ржи!
— И за чем дело?
— Да вы сами-то когда лежали в последний раз?
— Давно. Не вспомнишь когда.
— Так же и я. То — одно, то — другое.
Большая часть жизни проходит в городе, в поездах, в самолетах, в гостиницах. Считаем, что важнее просидеть три часа на собрании или в ресторане, нежели пролежать эти часы во ржи. Проходят годы, а мечта остается мечтой. Она все отодвигается. Думаешь: ничего, успею. А потом — инфаркт, инсульт или, не дай бог, прихватит рачок, и прощай рожь навсегда…
  
Мы ехали в это время по узкой полевой дороге, а справа и слева от нас колыхалась высокая, почти уже цветущая рожь. Должно быть, потому и зашла о ней речь.
— Может быть, не надо больше откладывать? — робко посоветовал я. — Отойди на двадцать шагов от дороги и ложись.
— Разве я об этом говорю? — удивился и даже обиделся Янка Брыль. — Разве так нужно лежать во ржи? Чтобы я лежал, а вы сидели в машине и ждали? И поторапливали меня: ну скоро ли, наверно, уж належался?
— Я знаю, что так во ржи не лежат. Но все-таки, если двадцать лет не удавалось, то, может быть, лечь хоть на три минуты?
— А вы?
— Что мы? Ляжем тоже.
Машина остановилась. Трое взрослых, более того, пожилых людей пошли в тихую зеленую рожь, расходясь веером, чтобы отдалиться на несколько шагов друг от друга. Потом я опрокинулся на спину, и в мире не осталось ничего: ни друзей, ни машины, ни Белоруссии, ни Москвы. Высоко в небе, почти не склоняясь надо мной, стояли колосья.
Внизу, где я лежал, был микроклимат и микромир. Он состоял из зеленого полусвета, прохладной тишины, свежести, пахнущей молодой сочной рожью. Гораздо выше меня, в тех сферах, где находились колосья, струился легчайший ветерок. Его не хватало на то, чтобы шевелить сами колосья, но трепетали на ветерке пыльники — продолговатые серые мешочки, как бы приклеенные к колосьям. На каждом колосе их было по десять, а то и больше, и все они трепетали, вытягиваясь в одном направлении, и можно было предугадать, как через день-другой из них полетит пыльца, и ветерок будет развеивать ее, оплодотворяя все это поле.
Конечно, не о таком, минутном, лежании во ржи мечтал поэт Янка Брыль (то, что он пишет прозу не имеет значения), конечно, эта было эрзац-лежание во ржи, суррогат. Однако суррогатными были лишь наши обстоятельства, а рожь была настоящая, и утро было настоящее, и жаворонок над нами (один на всех нас троих) был самый подлинный, неподдельный жаворонок.
Рожь доказала нам свою власть и силу. Вечером, подъезжая к Минску, стали вспоминать весь проделанный путь — замки, озера, реки, города, деревни, костелы, склепы, рестораны…
— Объявляется конкурс. Давайте оценим по нашей шкале не километры, а отдельные эпизоды путешествия. Что поставим на первое место?
— Рожь! — воскликнули мои друзья. — Рожь, лежание во ржи и песню жаворонка над нами.
— Цена?
— Сто рублей!
На втором месте оказалось озеро Свитязь.
* * *
Борахвостов
Копаясь в старых записных книжках эпохи своего студенчества, случайно наткнулся на высказывания Лукреция о травах. Посылаю, может, сгодится.
 
 
Кроме того, почему распускается роза весною.
 
Летом же зреют хлеба, виноградные осенью гроздья?
 
Не иначе как потому (перевод, конечно, хреновый, хотя издание «Академии»), что
 
Когда в свое время сольются
 
Определенных вещей семена (Лукреций. О природе вещей).
 
 
 
 
Без дождей ежегодных в известную пору
 
Радостных почва плодов приносить никогда
 
                       не смогла бы.
 
Да и природа живых созданий, корму лишивши,
 
Род умножать свой и жизнь обеспечить была бы
 
не в силах (там же).
 
 
 
 
В самом начале травой всевозможной
 
                    и зеленью свежей
 
Всюду покрылась земля изобильно,
 
                    холмы и равнины,
 
Зазвенели луга, сверкая цветущим покровом (там же, Изд-во АН СССР, 1946, с. 327).
 
 
Володя!
Я сейчас занимаюсь «повторением пройденного». Перечитываю свои записные книжки. В них я наткнулся еще на античную траву. Это — Вергилий.
 
 
Мальчик прекрасный, сюда! О, приди!
 
                  Тебе лилии в полных
 
Нимфы корзинах несут, для тебя
 
                  белоснежной наядой
 
Бледных фиалок цветы («Фиалок цветы» — перевод не ахти, но это не я, а Шервинский)
 
                  и высокие сорваны маки,
 
Соединен и нарцисс с (три «с» подряд)
 
             анисовым цветом душистым
 
(Овидий. Сельские поэмы. «Academia», 1933, с. 28).
 
 
 
 
Травы, что мягче, чем сон,
 
              и источники, скрытые мхом,
 
И осенивший редкою тенью зеленый кустарник,
 
Вы защитите от зноя стада (там же, с. 49).
 
 
 
 
Высохло поле. Трава, умирая от порчи воздушной,
 
Жаждет… (там же).
 
 
 
 
Прежде всего, выбирай для пчел
 
                    жилище и место,
 
Что недоступно ветрам (затем, что препятствуют ветры
 
Пищу к дому нести), где ни овцы,
 
                 ни козы-бодалки
 
Скоком цветов не сомнут, где корова,
 
                 бредущая полем,
 
Утром росы не стряхнет и поднявшихся
 
      трав не притопчет (там же, с. 119).
 
 
Этот мой интерес к травам объясняется тем, что в 1918–1919 годах я был пастухом у нас под Царицыном — Сталинградом — Волгоградом. Получив высшее образование, я решил узнать, как интеллигенция называет травы, которые я видел и которые щипала моя скотина.
 
 
Еще немного античности.
 
Спорить давай, кто скорей: сорняки
 
               из души я исторгну
 
Или же ты — из полей, и кто чище:
 
Гораций иль поле? (Квинт Гораций Флакк. Полн. собр. соч. «Academia», 1936, с. 307).
 
 
 
 
Вот пасут пастухи жирных овец стада,
 
Лежа в мягкой траве, тешат свирелью слух (там же, с. 163).