Мифы и легенды народов мира. т.3. Древний Египет и Месопотамия

 
Вавилонский храм в Ниппуре (реконструкция)
 
 
 
Не испугайся. Губам его дай прикоснуться.
 
Выпей дыханье из уст. Пусть телом тебя он покроет.
 
Дай наслажденье ему — для женщин привычное дело.
 
И о зверях позабудет, с какими он вырос в пустыне.
 
Так приступай же. И пусть тебе ласки будут приятны.
 
Грудь обнажила Шамхат, одеянья свои распахнула.
 
И дикарь, к ней прильнув, позабыл все на свете.
 
Шесть миновало ночей, им седьмая катилась на смену.
 
Занят Энкиду Шамхат и с тела ее не слезает.
 
Утро настало, и взгляд свой он к стаду направил.
 
Ужас в глазах у газелей, не узнающих собрата.
 
Хочет он к ним подойти, но в страхе они разбежались.
 
Ноги не держат Энкиду, не бегать ему, как бывало.
 
Силу зверя утратив, человеческий разум обрел он.
 
Сел у ног он блудницы, словно покорный ягненок.
 
— Слушай, Энкиду, — вещает она. — Ты богу красою подобен.
 
Что тебе степь и трава, бессловесные дикие звери?
 
Хочешь тебя отведу я в Урук несравненный [229]
 
К дому владыки небесного Ану и к Гильгамешу?
 
Мощью с ним пока еще в мире никто не сравнился.
 
Дружба тебя ожидает, какой еще в мире не знали.
 
Тотчас лицо просветлело Энкиду, и к дружбе он сам потянулся.
 
— Что ж, я готов, — отозвался. — Веди к своему Гильгамешу.
 
Сила его не пугает. И брошу я клич средь Урука:
 
— Вот я, рожденный в степи, взращенный в стаде газельем.
 
Мощь моя велика. Мне судьбы людские подвластны.
 
 
 
Двинулись в путь на заре. А в Уруке в то самое утро
 
Царь пробудился на ложе, напуганный сновиденьем.
 
— Нинсун, телица степная, — к богине он обратился, —
 
Сон непонятный и странный мне душу теснит и смущает.
 
В сонме мужей незнакомых, средь звезд вдруг я оказался.
 
Кто-то набросился сзади, и я почувствовал тяжесть,
 
Тело могучего воина, словно из воинства Ану.
 
Сбросить его я пытался, но были напрасны усилья.
 
Град мой Урук пробудился вместе со всею округой.
 
Люда такого скопленья никто доселе не видел.
 
Что до дружинников верных, они в ногах исполина.
 
Вскоре и сам я к нему всею душой потянулся.
 
Трудно поверить, но брата мне он казался дороже.
 
— Сон твой, о милый мой отрок, — богиня царю объяснила, —
 
Послан благими богами, и пусть не внушает он страха.
 
Муж, с каким ты боролся, он не из воинства Ану.
 
Не небеса исполина — пустыня и горы взрастили,
 
К мощи его прирожденной и я добавила силу,
 
Чтобы к нему, как к супруге, ты всей прилепился душою,
 
Чтобы и в счастье и в горе вы были всегда неразлучны.
 
 
Таблица II
 
 
Временем тем же из степи Шамхат и Энкиду выходят,
 
К дыму костра и к овинам, и к деревеньке пастушьей.
 
Видя гостей необычных, пастухи побросали работу
 
И окружили толпою шумливой Шамхат и Энкиду.
 
Слышались речи: — Похож он на самого Гильгамеша.
 
— Нет! Он немного пониже, но костью, пожалуй, покрепче.
 
Уж не Энкиду ли мы принимаем, рожденного степью?
 
Как он могуч! Словно воин небесного царства.
 
 
 
Вынесли хлеба гостям и поставили перед Энкиду.
 
Он без внимания, словно бы бросили под ноги камень.
 
Мех притащили с сикерой — к нему он не прикоснулся.
 
Был не обучен еде он, в которой жизнь человека,
 
И голова доселе его от хмеля еще не кружилась.
 
— Ешь же, Энкиду, — Шамхат увещевала гиганта. —
 
Пей же сикеру, напиток, всему зверью незнакомый.
 
Хлеба отведал Энкиду, так что другим не досталось.
 
Мех осушил глотком он единым, и душа разгулялась.
 
Тело свое он ощупал и умастился елеем.
 
Шерсть на груди полотном добротным прикрыл он.
 
Спать улеглись пастухи, отправился он на охоту.
 
Львов по степи погонять и волков, что овец истребляют.
 
 
 
Утром в Урук несравненный ушли Шамхат и Энкиду.
 
В стены вступил он, едва не разрушив ворота.
 
Домы покинул народ и улицы града заполнил,
 
Чтобы чудо узреть, шагающего исполина.
 
Руки и ноги, подобные бревнам, какие привозят
 
С гор Ливана далеких. А где же блудница,
 
Где Шамхат, красотой которой гордилась Эанна?
 
Словно ягненок, плетется она за Энкиду.
 
Как жеребенок на поле за маткою-кобылицей.
 
Вот и клич раздается, всему Уруку знакомый.
 
Клич, при котором обычно мужья закрывали все двери,
 
Чтоб на глаза Гильгамешу их жены не попадались.
 
Настежь распахнуты двери и страхи былые забыты.
 
Город у храма Ишхары застыл в ожидании битвы [230].
 
Кто-то от полного сердца желает победы пришельцу.
 
Может быть, время наступит, какого не чаяли люди,
 
Может быть, новый правитель спокойнее прежнего будет,
 
Женщин оставит в покое, каким-нибудь делом займется.
 
Меж тем герои схватились, пытаясь друг друга осилить.
 
Ноги их от напряженья в землю ушли по колена.
 
Земля застонала от боли, какой от рожденья не знала.
 
Вздулись жилы на шеях и стало тяжелым дыханье.
 
Капли соленые пота катились с лиц их потоком.
 
— Что мы, подобно баранам, друг в друга лбами уперлись? —
 
Молвил властитель Урука и первым мышцы ослабил.
 
Вот они друг против друга стоят, обсыхая на солнце.
 
Не только люди Урука, Шамаш, что всю землю обходит,
 
От сотворения мира схватки подобной не видел.
 
— Ты вразумил меня силой, — царь обратился к Энкиду. —
 
 
 
Аккадская печать с мифологическим сюжетом
   
 
 
Прежде, признаюсь, в тщеславье себе не мыслил я равных.
 
Силой равны мы, Энкиду, а равенство — дружбы основа.
 
 
 
В день этот оба они перед ликом Нинсун предстали.
 
— Мать, вот тот друг, о котором ты, сон разъясняя,
 
Мне говорила недавно: Энкиду, рожденный пустыней,
 
Равновеликий во всем мне и брата родного дороже.
 
Вот он, не знающий рода, рожденный горами и степью.
 
Но никому не сравниться с другом моим в целом мире.
 
В голос заплакал Энкиду, услышав слова Гильгамеша.
 
Слезы катились со щек, прожигая у ног его землю.
 
— Что же ты плачешь? — спросил Гильгамеш у Энкиду. —
 
Что тебе в речи моей показалось обидным?
 
— Я не обижен, — признался Гильгамешу Энкиду. —
 
Время мое проходит. Безделием я недоволен.
 
Силы мои иссякают. Не вижу я им примененья.
 
— Прав ты, — сказал Гильгамеш. — Ведь о деле и я помышляю.
 
Слушай: страна мне известна, на степи она не похожа.
 
Высятся горы Ливана, покрытые кедровым лесом.
 
Лес этот оберегает чудовищный воин Хумбаба [231].
 
Необозримые горы. Никто в глубину не проникнет.
 
Собрано зло в его теле. Давай уничтожим Хумбабу
 
И зло изгоним из мира, и кедры также порубим.
 
— Эти места мне знакомы, — Энкиду тотчас ответил. —
 
Там по соседству бродил я вместе со стадом газельим.
 
Необозримый там лес. Никто в глубину не проникнет
 
За ров, за границу лесную. Голос Хумбабы я слышал.
 
Он урагану подобен. Уста же Хумбабы — пламя.
 
Он смерть из уст выдыхает. Кто с ним захочет сразиться?
 
— Этого я и желаю, — Гильгамеш ответил Энкиду.
 
Ни лес меня не пугает, ни ров, что его окружает.