Тайна жизни: Как Розалинд Франклин, Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик открыли структуру ДНК
Уверенность Уотсона, что изучение генов на Drosophila – это вчерашний день, а на бактериофагах – завтрашний, является превосходным примером его дальновидности и интуиции. Он то и дело проявлял сверхъестественную способность предугадывать путь развития науки и сосредоточиваться на очередном прорыве. В студенческие годы в Чикагском университете Джеймс предпочел генетику орнитологии и классической описательной биологии, на первом году аспирантуры в Индианском университете занялся генетическими экспериментами на микроорганизмах, а не на плодовых мушках. В то же время он серьезно рисковал, предпочтя в качестве руководителя относительно неизвестного Лурию нобелевскому лауреату Меллеру, слава которого сама по себе могла бы впоследствии обеспечить ему академическую должность. Что ж, это был профессиональный риск – один из многих, с которыми Уотсон сталкивался в жизни; он окупился в дальнейшем, хотя сначала это было трудно предположить.
В качестве первого исследовательского проекта Лурия поручил Уотсону выяснить, сохраняют ли бактериофаги, инактивированные рентгеновским излучением, способность к генетической рекомбинации и дают ли жизнеспособное рекомбинантное потомство, не имеющее родительских поврежденных генетических детерминант {328}. Ранее Лурия доказал, что бактериофаги, инактивированные ультрафиолетовым излучением, заражают клетки организма-хозяина (бактерий Escherichia coli), размножаются в них и потомство жизнеспособно и не несет генетических дефектов. И три года Уотсон занимался тем, что воздействовал на бактериофаги источниками излучения, вызывающего мутации в генетическом материале.
Уотсон скоро убедился, что Лурия ни с кем не обращается «как с собакой». «Лу» был педагогом широкой души, склонным к коллегиальности, у которого все прекрасно организовано. В отличие от множества не самых лучших представителей академического «болота», он активно способствовал развитию и продвижению своих студентов. За несколько лет их сотрудничества Лурия предоставил Уотсону немало счастливых шансов. В 1948 г. он познакомил его с Максом Дельбрюком из Калифорнийского технологического института, тот оказался родственной душой и подружился с Уотсоном на всю жизнь. Лурия и Дельбрюк возглавляли немногочисленную «фаговую» группу, совершившую переворот в генетике; работы ее участников не раз удостаивались Нобелевской премии {329}. Дельбрюк, хотя и был мягким и скромным, обладал своеобразной харизмой, что привлекало молодых ученых. Впоследствии некоторые деятели молекулярной биологии мифологизировали его фигуру, изобразив этакое сочетание Ганди и Сократа {330}. Несмотря на разницу в возрасте и положении (42-летний Дельбрюк был прославленным ученым, а двадцатилетний Уотсон – аспирантом, только начинающим самостоятельную работу), они неизменно обращались друг к другу по имени, как только познакомились у Лурии дома. Уотсон вспоминал об этой встрече: «Едва ли не с первой же фразы, сказанной Дельбрюком, я знал, что не буду разочарован. Он никогда не ходил вокруг да около, и смысл его слов был всегда ясен» {331}.
Летом 1948 г. Лурия устроил Уотсона в Колд-Спринг-Харборскую лабораторию, чтобы там продолжить эксперименты с бактериофагами, используя мощную рентгеновскую установку, имевшуюся в расположенной неподалеку Мемориальной больнице (в настоящее время – Мемориальный онкологический центр Слоуна – Кеттеринга). К тому же Уотсон получил возможность поплавать в проливе Лонг-Айленд, чему он с удовольствием предавался. В письме родителям Джеймс рассказал о поездке в Нью-Йорк на праздник Четвертого июля, во время которой побывал на бейсбольном стадионе Эббетс-Филд в районе Флэтбуш боро Бруклин: «Вчера вечером мы, несколько человек, отправились посмотреть игру "Доджерс"… Матч был отличный, и толпа вела себя именно так, как я предполагал увидеть и услышать. Бруклин в эту короткую поездку показался мне очень людным и бедным, большинство жителей там евреи или итальянцы. По всем признакам – ужаснейшее место обитания» {332}.
К 1949 г. Уотсон исчерпал все возможности мутагенного воздействия рентгеновским излучением на бактериофаги и взялся за написание диссертации. Дельбрюк и Лурия решили, что ему необходимо расширить научный кругозор, в частности в области биохимии. Осенью 1949 г. в Чикаго состоялась встреча «фаговой» группы, в ходе которой они переговорили с Германом Калькаром из Копенгагенского университета и договорились, что Уотсон поработает в его лаборатории {333}. Под руководством Лурии Уотсон написал свою первую заявку на грант, который должен был обеспечить ему зарплату и покрыть расходы на пребывание в Копенгагене. Письма Уотсона родителям в этот период неопределенности полны тревоги из-за его боязни отказа в финансировании {334}.
12 марта 1950 г. Уотсона пригласили на собеседование как кандидата на получение двухгодичного гранта от компании Merck, проводившееся престижным Национальным научно-исследовательским советом (NRC) Национальной академии наук США в Нью-Йорке. Комиссия в составе убеленных сединами важных ученых восседала за длинным столом в главном танцзале огромного отеля «Нью-Йоркер» в стиле ар-деко. Кандидаты – все мужчины, настроенные на борьбу и жаждущие победы, – нервничали в фойе. Каждый час член комиссии открывал двойные двери зала и приглашал одного из них на допрос – доказывать достоинства своего исследовательского проекта. Через две недели Уотсону пришло заказное письмо, уведомлявшее о том, что ему предоставляется грант Merck {335}. В письме гордым родителям он отметил: «Выходит, все мои тревоги были совершенно ненужными». Теперь, когда доход был обеспечен и ближайшее будущее определено, можно было сосредоточиться на заботах прозаических: получить паспорт, запастись должной одеждой и заказать билеты на транспорт {336}.
Ранним утром 11 сентября 1950 г. Уотсон сошел на датский берег, мучаясь тошнотой после изнурительного плавания на борту теплохода «Стокгольм» – самого маленького судна шведского пассажирского пароходства, обеспечивавшего морское сообщение с США. (В 1956 г. «Стокгольм» столкнулся с невезучим итальянским лайнером «Андреа Дориа».) Уотсон всю дорогу страдал от беспрестанной качки и глотал таблетки от морской болезни {337}. В первый день пребывания в Дании он написал родителям, что Копенгаген прекрасен, как будто предвосхитив название появившейся год спустя песни Фрэнка Лессера «Прекрасный Копенгаген». Он завершил письмо следующим наблюдением: «К моему удивлению, датские девушки – самые привлекательные из всех, кого я встречал. На типичное лицо можно смотреть без неудовольствия – в противоположность большинству американских» {338}.
Через два дня, придя в себя после морской болезни, Уотсон явился на работу в Институт цитофизиологии, которым руководил Герман Калькар. Калькар, по национальности еврей, покинул Европу перед самым вторжением нацистов в Данию и бóльшую часть Второй мировой войны провел в Соединенных Штатах, работая в Калифорнийском технологическом институте, Вашингтонском университете и Институте здравоохранения штата Нью-Йорк. После войны он вернулся в Данию и стал сотрудником Копенгагенского университета, который в ту пору был мощным научным центром. Там царил Нильс Бор, получивший в 1922 г. Нобелевскую премию по физике за заслуги в исследовании строения атомов и испускаемого ими излучения {339}. Калькар и Бор были очень близки, тем более что младший брат Калькара Фриц (внезапно умерший в 1938 г. в возрасте 27 лет) учился у Бора {340}.
