Спиридов был — Нептун

Бестужев про себя чертыхнулся, но вида не подал. С давних пор недолюбливал он их чету, соперничал с генералом Александром Румянцевым на стезе дипломатии. Гофмейстерина оказалась неподалеку, в соседних покоях, и, войдя танцующей походкой, поклонилась в реверансе Елизавете.
— Все порхаешь, Мария, — усмехнулась Елизавета, — надумала я тебя пристроить к нашей невестке, новоявленной Екатерине Алексеевне.
Румянцева недоуменно подняла брови.
— Будешь моей доверенной при ней для надзора, вроде опекунши. Молода она, да из ранних. Все примечай да мне отчет делай каждодневно. Особливо присматривай за ее матушкой. Она, слышно, с Фридрихом в близости.
Гофмейстерина понимающе кивала головой, а императрица встала и поманила ее.
— Нынче собирайся, со мной поедешь, — Елизавета понизила голос, — охота мне на Малороссию поглядеть, песенники там забавные, сказывают, — вздохнула, — да в Киеве на Лавру полюбоваться.
Опустив глаза, Мария понимающе улыбнулась подумала: «Как же, знамо, тебя Алексей Розум погостить пригласил».
— Передай заодно муженьку, — вдруг огорошила ее Елизавета, — штоб приструнил сынка. Загулял молодой полковничек не в меру, за мужними бабами волочится. Докладывают мне, весь двор им недоволен, не в меру распоясался. Видать, в твою масть вышел.
Исполняя указ, ранним утром в доме Шетарди появился генерал Ушаков в сопровождении караульных гвардейцев. Заспанному слуге коротко бросил:
— Подымай с постели своего маркиза.
Слуга заупрямился:
— Ваше превосходительство, нездоров он.
— Знаем его болезни. Исполняй, как сказано.
Поднятый с постели Шетарди сначала недоуменно возмущался, но Ушаков перебил его и, зачитав указ, протянул ему стопку бумаг.
— Ежели изволите сомневаться в наговоре, прочтите ваши письма в Париж своему министру.
Растерянный француз, бегло взглянув на бумаги, побледнел, стыдливо закрыв их рукой, и вернул Ушакову.
— Так что, сударь, извольте собирать багаж и к вечеру под караулом следуйте к границе, ни в каком месте не задерживайтесь. Из дома никуда не отлучаться и никого не принимать. Для того с сей минуты будете состоять под караулом.
Узнав о высылке Шетарди, затаился и прусский посланник, а Лесток извлек для себя выгоду, получая теперь двойную мзду от французов и Фридриха II, взамен обещания воздействовать на Елизавету, для того, чтобы любым способом вывести Бестужева из игры.
В белокаменной плелись придворные интриги, кипели дипломатические страсти, а на Кронштадтском рейде, как и на других морях, все замерло, совершенно заштилело, безмятежная пелена благодушия и беспечности окутала корабли.
Тому было несколько причин. Одна из них — отъезд правителей и двора в Москву.
Очутившись на троне, Елизавета поначалу объявила о возрождении принципов политики своего отца, но на деле вскоре отпустила вожжи правления и предалась своим прежним забавам, лишь время от времени лениво посматривая на компас, чтобы узнать, куда плывет держава.
Ослабление государственного поводка сразу нее сказалось на динамичной жизни флота, а другим проявлением определенного застоя в мирной жизни флота стало наступившее безвластие в Адмиралтейств-коллегии.
Повздорив с Елизаветой, отошел от дел ее президент Николай Головин. К тому же он сильно занемог и уехал подлечиться за границу.
По старшинству флагманов в Коллегии его место занял Захар Мишуков. Склонный к спокойной жизни и служивший по принципу «тише едешь, дальше будешь», адмирал Мишуков за всю минувшую кампанию ни разу не выводил эскадру в море.
Почувствовав послабление Адмиралтейств-коллегии, ожили на берегу казнокрады, мздоимцы, усилилось воровство. Еще пять лет назад, в бытность Остермана, царский указ довольно метко и иронически обрисовал плачевное состояние Морского ведомства. Там пояснялось, что начальник, совершивший злоупотребления, «яко невольник, всякому своему подчиненному принужден будет терпеть, манить, потакать и всячески пакостные их дела, кражи и воровство, елико возможно, попускать или закрывать, боясь того, чтобы на него самого доносить не стали... а плуты и хищники охотно все по его фарватеру следовать станут... понеже обыкновенно то чинится по древнему присловию: за что игумен, за то и братия».
Нынче эта «братия» на берегу ожила и тащила все что плохо лежало. Равнодушно взирал на творившиеся безобразия Мишуков, ничего не замечая, а чтобы окончательно обезопасить свою репутацию — не дай бог на море сильно заштормит, дряхлые корабли не выдержат, пойдут ко дну, — приказал в разгар лета закончить кампанию, ввести корабли в гавани, разоружить для зимней стоянки. Подобного бывалые моряки не помнили.
В полдень 11 августа 1744 года еще звучал на рейде звон «рынцы», а «на флагманском корабле „Святой Александр“ спустили вице-адмиральский флаг, и все суда стали тянуться в гавань». Так кратко оповестили о конце кампании строки в шканечном журнале [34] Кронштадтской эскадры.
Кому как, а матросам все полегчало. Одно дело — нужная канитель без движения на якорях, на рейде. Каждодневные рутинные работы, которые всегда найдут свирепые служаки-боцманы: пересучивать и обтягивать в который раз такелаж, латать дыры на изношенных парусах, плести из концов разные коврики, маты, кранцы, драить и без того блестевшую медяшку, конопатить и скоблить скребками палубу. Да мало ли на корабле надобных, а иногда не совсем потребных действий! Существовали и наиболее неприятные, а подчас и тяжелые занятия, куда боцманы посылали обычно нерадивых или попавших под «горячую руку» безвинных матросов — отбивать ржавчину с якорь-цепи в якорном ящике, при свете мерцавшей лампадки или чистить вонючие трюмы от грязи, гнили, под писк шныряющих вокруг крыс, непременных корабельных спутников.
Только и вносили разнообразие в матросские будни на рейде байки и перекуры после обеда и перед сном на баке у «фитиля», специальной кадки с водой, в середине которой зажигался по команде ночник. Матросу испокон запрещалось иметь спички.
Так что, когда эскадра укрывалась на зимнюю стоянку в гавани, матросы облегченно вздыхали Берег-то совсем рядом, рукой подать. Два десятка лет прошло с момента основания крепости, а на Котлине уже обозначились улицы, обосновались слободки — купеческая на западе и «работных» людей мастеровых и отставных матросов на «горе», к востоку. Теплыми вечерами с берега доносились звонкие голоса девок, бабьи перепевки.
С наступлением зимы матросы переселялись на берег, в казармы, и для них начиналось сухопутное житье.
Более «привилегированная» служба была у матросов экипажей кораблей, строящихся в Петербурге, на стапелях Адмиралтейства. До момента спуска на воду матросы жили в береговых казармах, не испытывая всех неудобств, связанных с корабельным бытом, не подвергаясь тяготам морского образа жизни.
Поневоле, в какой-то степени, оказался в таком положении и лейтенант Григорий Спиридов, назначенный после окончания кампании на строящийся на Адмиралтейской верфи 60-пушечный линейный корабль. Устроился он на квартире у брата Алексея, и ранней весной к ним наведались из Кронштадта Сенявины.
— Гостили мы с Серегой у матушки, — объяснил Алексей, — и прослышали, что ты обосновался на берегу.
— Не впервой, — ответил Григорий Спиридов. — Чаешь, запрошлым годом в Архангельском також дожидался, как и ты, спуска на воду судна.
— Побывали и мы в такой катавасии, всего три недели, а потом пересели на фрегат и в Кронштадт перешли.
— Добро, вам повезло, враз проскочили вкруг Европы, — ухмыльнулся Григорий, — а мне так дважды в переплете быть пришлось. Поначалу с Бредалем завернули оглобли у Нордова Капа, а после с Лювесом канителились там же, в бурю. «Нарген» тогда на меляке киль переломил, так меня Лювес досылал к нему все проведать.
— В Северном море шутковать редко выпадает, — вздохнул Алексей и вдруг вспомнил: — Тебе кланяется Овцын. Нынче он с Серегой на яхты определен.