И гильотины мало (СИ)

Дождавшись, пока повозка скроется из виду, Коллин Фелпс положил ладонь на свой мундир и, резко дернув, сорвал лейтенантскую нашивку. Несколько мгновений назад он отдал свой последний приказ.
========== Эпилог ==========
9 мая, 1802 год
— Нет, ну что за упрямый осёл! Доктор! — дверь распахнулась, и на пороге возник красный как рак Падди Шоннен; судя по всему, вверх по лестнице он взлетел, забыв про трость. — Доктор Джонсон! Ну хоть вы ему скажите, это уже чересчур! Его однажды подстрелят!
Несмотря на сумбур этих восклицаний Джонсон догадывался об их сути. А когда из-за плеча Шоннена показалась старая охотничья шляпа и заросшее бородой сухое лицо, все сомнения у доктора отпали. Похоже, на старика Мёрфи трагические события годовой давности оказали куда больше влияния, чем все его прожитые шестьдесят лет. Как иначе можно было объяснить, что старый ирландец, не желавший принимать дрова в помощь, потому что оплачивал их “чёртов англичанин”, теперь аккуратно раз в неделю приносил в “Зелёный дол” дичь, подстреленную в королевских лесах? Никакие уговоры и заверения, что это плохо кончится, на Мёрфи не действовали, он лишь угрюмо хмурил кустистые брови, оставлял добычу и убирался восвояси. Лишь однажды, под действием эля, которым в зимний холод поделился с ним Джонсон, старый упрямец нехотя ответил на очередные уговоры, что долг крови надо возвращать.
Более Джонсон вопросов ему не задавал. О расстреле Эдуарда Грейвича и Джона Моррина в Белфасте редко говорили, город жил дальше, однако сомнений не было: горожане не забудут, какой ценой их оставили в покое. И упрямая решимость Мёрфи была тому подтверждением. Джонсон предпочёл больше не спорить. А вот Падди Шоннен — иное дело. Смерть Эдуарда он переживал тяжело, и с утроенным усердием взялся за осуществление своей прежней деятельности. Унять его пыл не могло ничто, тем более, когда собственная жена всячески помогала ему в этом и даже взялась стряпать для дома ветеранов трижды в неделю.
Доктор смотрел на стоявших в дверном проёме мужчин еще пару мгновений, затем пожал плечами.
— Будет тебе, Падди. Мы не отказываемся от доброй помощи.
Хмурое лицо Мёрфи стало чуть менее неприветливым, а Шоннен, почесав затылок, махнул рукой.
– Пёс с тобой, старый упрямец. Неси на кухню Мэгги, уж она знает, что делать.
Джонсон усмехнулся про себя, слушая, как Падди ворчит, спускаясь по лестнице, как многозначительно молчит в ответ Мёрфи, как с первого этажа раздаётся ругань миссис Джеральд, которая не терпела, когда во время уборки кто-то крутился под ногами.
“Зелёный дол” продолжал свою жизнь, как того желал Эдуард. Английские гарнизоны были вывезены с острова: начиналась война с Францией. Надолго ли ирландцев оставили в покое? Об это не дано было знать никому, но по крайней мере этим затишьем можно было воспользоваться на благо людей. Для Джонсона не стало откровением, когда к “Зелёному долу” потянулись горожане, кто со свиньёй, кто с мукой, кто с инструментами для починки крыши. Это было столь понятно и ожидаемо, что не вызывало удивления, и всё же однажды доктор оказался обескуражен. В начале весны в “Зеленый дол” прибыл нарочный из Англии, но совсем не от тех, о ком подумал Джонсон. Доктору в руки был передан сундук, в котором лежала тысяча фунтов серебром, и письмо, сообщающее, что эти деньги дому ветеранов жертвует приход из маленького города в Йоркшире. Удивление и недоумение владели Джонсоном лишь до момента, когда он прочел, что викария этого прихода звали мистер Коллин Фелпс. И отчего-то на сердце Джонсона сразу сделалось легко и спокойно, быть может, потому, что цвет сутаны вызывал у него куда более приятные чувства, чем красный мундир. Что-то подобное испытал он год назад, когда ранним утром в “Зелёный дол” прибыла повозка, и сдержанный сержант объявил, кто послал его доставить сюда тела расстрелянных.
Через час, закончив свои дела, Джонсон вышел из дома и направился к дубам. Как он и ожидал, его гости по-прежнему находились там. Доктор приблизился к маленькой скамейке, на которой расположилась пара в годах, облаченная во все чёрное.
 
— Мадам Пуатье, — Джонсон снял шляпу, оказавшись перед дамой. — Надеюсь, вы не разочарованы?
— О, нет-нет, мистер Джонсон, что вы! Так славно всё здесь устроено… — сказала мадам Пуатье с явным французским акцентом и, бросив взгляд на надгробие, приложила платок к глазам.
Антуан Пуатье, пригладив свои седые волосы, крепко сжал ладонь дамы в своей руке.
— Пойдём, дорогая, ты устала, — поддержав жену под локоть, месье Пуатье улыбнулся Джонсону и протянул ему руку. — Доктор, мистер Шоннен пригласил нас на ужин этим вечером, вы ведь будете?
Джонсон заверил, что будет непременно.
— В таком случае не прощаюсь, — месье Пуатье обернулся через плечо. — До вечера, Джон.
Проводив взглядом удалившуюся чету Пуатье, доктор подошёл ближе и встал рядом с человеком, который, не шевелясь, замер между двумя надгробиями, совсем новыми в сравнении с третьим, уже потемневшим от времени камнем. Джонсон увидел, что под самым правым стояла бутылка тёмного стекла. Кто-то из парней повадился носить на могилу виски. А судя по тому, что каждая бутылка неизменно оказывалась пуста через неделю, за упокой погибших, должно быть, пили с завидной регулярностью.
— Я рад, что вы все же убедили меня, мистер Джонсон, — Джон Моррин смотрел перед собой, туда, где на могильном камне значилось его собственное имя. — Ему хорошо здесь. Им обоим.
Доктор грустно усмехнулся, глядя, как пальцы Моррина медленно перебирают локон чёрных волос, покоящийся в белом платке. Один бог знает, чего ему стоило уговорить убитого горем отца не увозить тела в Англию. И ведь никто о том самого доктора не просил, но все его сознание восставало против этого. Эдуард Грейвич был бы похоронен в аббатстве, Джон - в Крэйтон-буш. Отчего-то Джонсону казалось кощунством разделять их, однако вслух он сказал, вкладывая локон в трясущиеся руки мистера Моррина, что ирландская земля слишком многим обязана этим бесстрашным благородным людям. И Зеленый дол должен был стать их последним пристанищем. Мистер Моррин согласился лишь через несколько дней, после того, как Джонсон поведал ему, что мог, о случившейся трагедии. Умолчал лишь о том, что должно было остаться только между Эдуардом и Джоном.
— Я не спросил, как ваша семья, сэр? — Джонсон покосился на лицо Моррина и к своему удовольствию увидел улыбку.
— Благодарю, доктор, все благополучно. Жанна уже учится вставать на ножки. Миссис Моррин считает, она — точная копия брата. Жаль, я не видел, каким он был в этом возрасте, — голос Моррина дрогнул, и он быстро смахнул со щеки слезу. — Что ж, я, пожалуй, тоже вас покину, сэр. Ещё есть дела в конторе, мистер Шоннен обещал ввести меня в курс последних дел. Мы с вами увидимся вечером, доктор.
Мистер Моррин пожал Джонсону руку и, обернувшись, встал на колени между надгробиями. Спрятав платок с локоном в карман, он зарылся пальцами в черную могильную землю.
— Я скоро вернусь, сынок. Обещаю, — голос Моррина звучал тихо и ласково. - До встречи, друг мой. Я знаю, ты присмотришь за моим мальчиком.
Шаги мистера Моррина уже давно стихли на лестнице, ведущей в дом, а Джонсон все еще стоял и смотрел перед собой на аккуратно высеченные в камне буквы.
Джеймс П. О’Грейди
Эдуард Грейвич
Джон Моррин
Быть может, однажды кто-нибудь из далёких потомков, наткнувшись на эти надгробия, задастся вопросом, кем были эти люди. Почему они похоронены рядом и именно здесь? Что оборвало их жизни? Что связывало их? Современники не знали бы, что ответить на подобные вопросы. Не знал и Джонсон.
 
И всё же он верил всем сердцем: смерть не была концом. Только не для них.