Большой облом
Господи! они и разговаривают одинаково, дивится Кульчицкий. Хотя, казалось бы, один – француз, другой – грузин, а, поди ж ты, как спелись…
Станислав Эдуардович наливает себе еще одну чашку крепкого кофе и, устроившись в кресле, принимается за прессу.
«Южноморский вестник». На первой полосе скандально-красочные снимки «Амфитриты», снаружи и изнутри. Дурацкий заголовок: «А БЫЛ ЛИ МАЛЬЧИК?» Какой еще мальчик? Совсем охренели!.. Кульчицкий читает, постепенно наливаясь гроздьями гнева. Дойдя до финальных инсинуаций, словно отказываясь верить собственным глазам, подключает к делу уши, – бормочет вслух: «И на что только не отваживаются хозяева увеселительных заведений, лишь бы завлечь к себе клиентов числом поболе, мощной потуже. Недалек тот день, когда почтенную публику злачных мест станут радовать потасовками по полной ковбойской программе, благо безработных каскадеров в связи с кризисом отечественной кинематографии хоть отбавляй. Теперь всем стало окончательно и бесповоротно ясно, почему нет подков безопасности на всех входах в эту пресловутую «Амфитриту», а только при входе в казино. То же – относительно фейс-контроля. А потому, что никто не угрожал, не угрожает и не собирается этому заведению угрожать. Если, конечно, его об этом убедительно, с присовокуплением пухлого конверта с зеленью, не попросят». Подпись: собкор Илья Правдоматкин.
Газета летит, было, в противоположный конец кухни, но на полпути распахивается, гасит скорость, мягко планирует на мозаичную плитку. И правильно делает. Станислав Эдуардович, спохватившись, уже припустил вслед за своим раздраженным жестом. Он подбирает газету, возвращается в кресло и набирает номер редакции.
– Я вас слушаю, – отзывается трубка грудным женским голосом.
– Мне Илью… пожалуйста, – сбавляет обороты Кульчицкий. – Правдоматкина…
– Я Илья Правдоматкин, – сообщает трубка все тем же голосом, от которого у Станислава Эдуардовича кровь, мгновенно отхлынув от головы, направляется в другие, менее двусмысленные органы чувств. Господи! да ему… да ей с таким голосом надо не в газете, а в телефонной компании по сексуальному обслуживанию населения штаны, то есть юбку протирать…
– Это псевдоним?
– Если вы, сударь, беспокоитесь насчет маньяка, то совершенно напрасно. Этот маньяк не более опасен, чем вчерашние грабители «Амфитриты». Всё это имеет одну и ту же цель: привлечь туристов и внимание прессы. Вот мы и привлеклись…
– Привлеклись, говорите? Это я вас за клевету привлеку, так привлеку, что в трубу вылетите! – Беспокойная кровь Кульчицкого, должно быть, заплутав, возвращается в голову, ну и, естественно, шумит, бурлит, волнуется.
– Как? – удивляется трубка с нежной эротичностью интонаций.
– Неужели факты подтвердились? Не может быть! В нашей газете с этим строго. Каждая публикация проверяется самым тщательным образом, – чтобы ни слова правды, один только чистой воды вымысел.
– Это не вымысел, а подлая клевета! – кричит Кульчицкий.
– Погодите биться головой о стену, уважаемый читатель, она вам еще пригодится. Я имею в виду стену, конечно…
– Дайте мне вашего начальника!
– Нате.
– Отвесвеный дезулный по номелу слусает, – раздается в трубке сухой, официальный, деловитый детский голосок.
– Деточка, дай трубочку папе, – просит Станислав Эдуардович, решивший не признавать своего поражения до самого конца. Чьего именно? А вот этого он пока не решил.
– Я силота, – лепечет ответственный дежурный.
– Опять псевдоним?
– Вообсе-то у меня псевдоним длугой, – Эмма Флигидсон. Я специализилуюсь на освесении половых плоблем людей плеклонного возласта. Плостите, сколько вам годиков?
Станислав Эдуардович отключает телефон и спешит в гостиную к бару, а точнее, к своему любимому «Джеку Дэниелсу». Занюхав пятерную порцию рукавом банного халата, опускается в кресло перед холодным камином и усмехается: здорово они меня уделали, сукины дети. А может, и не уделали. Может, они по жизни такие, с присвистом… Нет, одного стакана явно недостаточно, чтобы все это переварить. То есть наплевать на все на это. А что если они правы? Что если вчерашнее ЧП и вправду чья-то дурацкая шутка?.. Станислав Эдуардович вновь прикладывается к «Джеку Дэниелсу» и еще больше укрепляется в своих предположениях. Тогда все становится… Да ни черта ничего никуда не становится! Кому на хрен нужно тратить деньги, чтобы нанять этих клоунов-бандитов, и этого…
Массивный, инкрустированный, сработанный под ретро стационарный телефонный аппарат в гостиной разгоняет сомнения паровозным гудком. Подойти – не подойти? А если это матка с Лодзи телефоновачит [14]? От такого предположения Кульчицкого слегка прошибло потом. Все десять лет по переезде с дочерью Баськой в Польшу, она не оставляла попыток переманить на родину предков и своего непутевого сына. Резоны Станислава Эдуардовича (что у него в Южноморске крупное выгодное дело, что он тут человек известный, уважаемый и т. д., а в Польше ему придется все начинать заново, и еще неизвестно, как у него все сложится) пани Helena (в бытность в России – Елена Владиславовна) воспринимала не иначе как капризы избалованного женским вниманием холостяка. Она отказывалась верить, что Южноморск, который она помнила еще в сане села Южное, превратился в прекрасный комфортабельный курорт, что там можно не только месить грязь, отправляясь на, или возвращаясь с постылой работы в какой-нибудь облезлой конторе типа заготсырье, но и зарабатывать приличные деньги.
В этом заблуждении ее не могли переубедить даже солидные суммы, перечисляемые сыном на ее bieżacy rachunek [15], а то обстоятельство, что их зять Яцек с помощью ее Стася открыл в центральных воеводствах целую сеть прибыльных антикварных магазинов, лишний раз убеждало пани Helen-у в том, что сыновние отговорки не имеют под собой практической основы. Уж кто-кто, но ее Станислав везде найдет применение своим недюжинным способностям, tym bardziey [16] – в родной Польше. Печалило пани Helen-у не только упорное нежелание сына вернуться на родину, но и с каждым годом все ощутимее уменьшающийся словарный запас польских слов в лексиконе сына. То и дело при телефонных разговорах с ним ей приходилось слышать все одну и ту же просьбу: mówić wolniej [17]. А уж о произношении лучше не поминать, оно способно было довести до слез. Постепенно пани Helena утвердилась во мнении, что вовсе не капризы закоренелого холостяка удерживают ее Стася в России, но преступный бизнес. То есть сам Станислав, конечно, не преступник, но bandyci [18], которыми кишмя кишит Россия, втянули его в свои сети и заставляют шантажом и угрозами на них работать. Вот почему вместо сети приличных restoracyjny [19] ее сын вынужден содержать всякие сомнительные злачные заведения вроде этого претенциозного nocny klub [20], большую фотографию которого она обнаружила (по подсказке Станислава Эдуардовича) в одном из фешенебельных иллюстрированных журналов. Вызволить сына из рук бандитов, вернуть на землю предков и женить на хорошей скромной польской девушке, – стало целью жизни пани Helen-ы, а вовсе не навязчивой идеей, как полагали некоторые толстокожие паны, к числу которых, к сожалению, принадлежал и отец двух ее обожаемых внучек Яцек Желинский.
– Halo! Cześć! [21] – решается наконец Кульчицкий поднять трубку, пребывая в полной уверенности насчет польского происхождения звонка.
– Слушай сюда, фраер. Если хочешь знать, кто под тебя копает, готовь капусту. Двадцать тонн баксов. Я перезвоню…
Отбой. Совсем все с ума посходили, что ли, – недоумевает Кульчицкий, – каких еще тонн? – А сердце бьется тревожно, а рука с зажатой в ней трубкой дрожит, потеет, сердечная, невзирая на понатыканные по всему дому кондиционеры.