Братская любовь (СИ)

От мыслей отвлекает звук шагов.
На Огаву не похоже, да и не успел бы он так быстро. Это…
Второпях начинаю сгребать листы в кучу, но не успеваю. Он уже входит.
Мой патрон. Таёдзэ.
— Привет, Китори. Как себя чувствуешь? — говорит он, подходя к постели. — Ты наконец решил показать мне свои рисунки?
— Ничего я не решил! — выпаливаю я, пытаясь зажать работы.
Но он выхватывает пачку листов, взамен вкладывая в руку ещё один альбом и коробку с дайфуку[16]. Клубничные. Моё любимое лакомство.
Да чтоб его!
С напряжением наблюдаю, как Таёдзэ рассматривает рисунки, и радуюсь, что выбросил весь бред, который вспоминать даже не хочется. Стыдно.
— Хорошо рисуешь, — после долгого молчания произносит Таёдзэ. — Как и твой братик.
Значит и Ханаки они альбомы подсовывают, и он тоже рисует. Почему-то кажется это хорошим знаком.
— У вас, похоже, была отличная команда, — продолжает Таёдзэ и поворачивается ко мне. — Нарисуйте эту мангу, а уж мы её реализуем.
Что? Я не ослышался?
Удивлённо таращусь на него, а потом нервно усмехаюсь.
— Хватит издеваться, и без этих шуточек тошно.
— А я не шучу, — говорит Таёдзэ, присаживаясь на постель. — Были уже случаи, когда наши модели светились в мире официального шоу-бизнеса. Имя Коэкин тебе что-нибудь говорит?
Киваю. Коэкин на редкость загадочная личность, про которую мало кто что знает, но голос у него просто божественный, а одиночными а капеллами можно заслушаться.
— Так вот, он был нашей моделью, затем у него появился патрон, и уже в статусе элитки Коэкин записал свою первую нашумевшую песню. Через какое-то время патрон его выкупил. Так что видишь: я не шучу.
Таёдзэ резко приближается, и я вздрагиваю, отстраняюсь, но сильные руки тут же ловят, останавливают.
— Доктор Хого сказал, что ты идёшь на поправку, — улыбается он, опрокидывая меня на постель.
Зажимаюсь, отворачиваюсь, но всё бесполезно — Таёдзэ распахивает моё юката и уже ласкает грудь, щекочет пальцами соски, а я возбуждаюсь. Проклятье! Я возбуждаюсь от его прикосновений.
— Соскучился, тигрёнок? Я тоже, — шепчет мучитель и целует шею, плечи, спускается ниже, обхватывает губами сосок, лижет.
Закусываю губы, но всё равно тихо стону, когда его пальцы начинают ласкать через бельё мой набухающий член.
Ненавижу себя!
— Ублюдок… Тварь… — шепчу еле слышно, а голос предательски дрожит.
— Да, мой малыш.
Таёдзэ усмехается, стягивает с меня трусы, любуется наготой и беспомощностью. Моим постыдным возбуждением. И расстёгивает ширинку на брюках.
Отворачиваюсь, с силой зажмуриваю глаза и молю о том, чтобы Огава не вернулся сейчас в палату. Не хочу, чтобы он это видел.
Чувствую горячие руки на бёдрах и, подчиняясь нажиму, раздвигаю ноги. Уже не сопротивляюсь — бесполезно. Он всё равно возьмёт меня. Так же, как и в прошлые разы.
Секунда промедления — и вот его пальцы проникают в меня, растягивают, смазывают. А потом чувствую член. Он входит сантиметр за сантиметром, заполняет меня. И я с запоздалым ужасом понимаю, что мне приятно, мне нравятся эти ощущения, эти толчки и растяжение, напор и сила. Испытываю извращённое удовольствие и уже сам подставляюсь, толкаюсь навстречу, двигаю бёдрами.
И не могу, не могу остановиться.
______________________________
16. Дайфуку — японская сладость, небольшая рисовая лепёшка с начинкой, чаще всего с анко (сладкой бобовой пастой). Некоторые разновидности содержат цельные фрукты, другие — смесь фруктов и анко.
========== 24. День двадцать пятый: Таёдзэ ==========
Провожаю Тэнохира взглядом и опускаюсь в кресло.
Давненько я здесь не появлялся. Уже неделю, наверное. Работа съедает почти всё время. Конец года, как-никак, много чего нужно доделать, привести в порядок, утрясти, уладить, договориться, написать дурацкие отчёты для дотошного старшего братца ещё и с приближающимся приёмом заморочки. Но самая труба — это Ягура.
Наши ребята следят за ним, глаз, можно сказать, не сводят, пытаясь хоть в чём-нибудь уличить. Но всё напрасно. Он ходит на службу, руководит церковью, общается с прихожанами, даже в «Сэйтэн» почти месяц как не появляется — в общем, образцовый отец-настоятель. Мы также проверили всех служителей церкви, перетрясли всё, что могли — чисто. Никакого намёка на заговор или месть дому моделей. Ходили к Раймэю, просили разрешение на применение жёстких мер, но тот отказал. Заявил: следите и наблюдайте.
А что тут наблюдать? Его допрашивать нужно. Каких-то два часа под пытками — и выдаст всё как миленький. Ведь очевидно, что эта «святость» неспроста. Ягура что-то замышляет. И «что» именно, нужно выяснить до торжества, которое состоится через пять дней. А то припрётся в банкетный зал со взрывчаткой.
Ну нет, пожалуй, со взрывчаткой не припрётся. Засечём. Но с чем-нибудь обязательно придёт. Вопрос весь: с чем?
Хару вчера высказал идею, что, раз слежка ничего не даёт, на подсадных уток он не клюёт, в доме «Сэйтэн» не появляется, хотя приглашение принял, придётся ловить его за руку на свой страх и риск непосредственно на самом приёме. Стопроцентная реакция у Ягуры была бы на Огаву, но самого пацана вмешивать нельзя. Во-первых, он ещё не поправился, а во-вторых, сам может не выдержать и натворить дел. Всё-таки младший Ягура его знатно покалечил. Но старший-то Огаву никогда не видел, так что ему можно подсунуть любую модель, которую он не знает, выдав её за Огаву. Осталось найти надёжного мальчика…
Так. Стоп.
Я же решил не думать об этом. Хотя бы полчаса не думать о всей этой ерунде.
Трясу головой, отгоняя надоевшие мысли. И очень вовремя. Из-за двери выходят Тэнохира с Огавой.
Мы уже давно договорились с мальчиком, что по условному сигналу он покидает палату, чтобы малыш Китори не стеснялся. Ну а Тэнохира немного помогает.
— Здравствуйте, господин Сора, — говорит Огава.
— Привет, как поживаешь?
— Хорошо. Вот сам уже могу ходить, без посторонней помощи, — косится он на Тэнохира, который упорен в своей заботе.
— Это и впрямь хорошо, — киваю я. — Как там Китори?
— Тоже хорошо. По-прежнему рисует наброски к манге. Кстати, именно сейчас он их на постели раскладывает.
Улыбаюсь. Неужели мне наконец-то удастся их посмотреть?
— Ещё что-нибудь было?
— Позавчера Китори, как и всегда, рисовал, а потом взял и порвал один рисунок на мелкие кусочки. С ним это иногда бывает. И, когда он пошёл в ванну, я вытащил обрывки из корзины, потом собрал и склеил. Подумал, что вам будет любопытно взглянуть, — шепчет в нерешительности Огава.
— Мне очень любопытно, — предчувствуя нечто интересное, ласково говорю я.
Огава протягивает потрёпанный лист, склеенный из мелких кусочков, а я беру его в руки, и улыбка сама ползёт по губам.
Всё-таки сколько бы малыш ни сопротивлялся, сколько бы ни отрицал в себе это тёмное желание, от него никуда не денешься. Вылезает наружу, как и у его братика — у котёнка Ханаки. Да, пусть не так явно, не так откровенно, но всё же на рисунке один близнец с обнажённым торсом и чуть спущенными штанами повалил явно на кровать второго близнеца и, целуя обнажённую грудь, расстёгивает ему ширинку. И нарисовано-то как красиво, чувственно, романтично. Китори готов встретиться с братиком, со своим раскрепощённым, милым братиком, чтобы тот помог скинуть ему опостылевшие оковы приличия и моральных норм. Давно уже пора.
Но сперва тигрёнок встретится со мной.
— Спасибо, Огава, за такой приятный сюрприз. Отдыхай.
Аккуратно свернув листок и спрятав в карман, захожу в палату и тихо прикрываю дверь, но Китори уже всполошился. Пытается собрать впопыхах рисунки и зыркает на меня. Сколько уже времени прошло, а он по-прежнему дикий зверёныш. И это мне в нём нравится.
— Привет, Китори. Как себя чувствуешь? — быстро подхожу к нему. — Ты наконец решил показать мне свои рисунки?
— Ничего я не решил! — выкрикивает он.
Но я с лёгкостью выхватываю пачку листов и вкладываю в опустевшую руку подарки: очередной альбом для рисования и коробку с клубничным дайфуку. А сам принимаюсь разглядывать рисунки.