Оставь страх за порогом

«В будку не попасть, она прикрыта щитами, как и весь паровоз, а в топку можно, будет в самый раз».
Вырвал из гранаты чеку, опустил в дымоход и кубарем скатился с паровоза. Утопил лицо в щебенку, прикрыл голову руками.
От взрыва паровоз содрогнулся. На Ляхова посыпалась окалина, струя обжигающего кипятка чуть не обварила ноги.
Вытянул из рукава «мухобойку». Почувствовав в ладони ребристую рукоятку, обрел спокойствие. Поднял револьвер на уровень глаз, нажал спусковой крючок.
Первым взмахнул руками и опрокинулся навзничь хорунжий, следующая пуля сразила солдата. Остальные служивые в панике бросились врассыпную. На стрельбу из вагона выскочили два офицера.
Новые выстрелы захлопали негромко, точно удары кнута. Офицеры упали рядом с хорунжим. Можно было сразить еще парочку белогвардейцев, но в «мухобойке» кончились патроны. Ляхов разжал пальцы и ставший бесполезным револьвер пропал в рукаве.
Чтобы враги не посчитали трусом, милиционер не стал спасаться бегством, впрочем, бежать было некуда – за водокачкой и пакгаузом на много километров лежала голая степь. Он стоял и улыбался, причин для этого было предостаточно: подорвал паровоз, бронепоезд теперь не сдвинется с места; «мухобойка» не подвела; и день как по заказу выдался ясный, загляденье, а не день.
Белогвардейцы лежали у вагона с платформой, не решаясь встать. «Опасаются, что еще кого-либо отправлю прямым ходом без пересадки на тот свет, – понял Ляхов. – Что ж, пусть боятся, и не одного меня, а всю рабоче-крестьянскую власть».
Из бортового журнала бронепоезда:
 
Прибыли на разъезд 206-й километр в 10.20.
 
Высажена ремонтная бригада для очистки путей.
 
Взорвана топка паровоза неизвестным в 10.30.
 
Убиты два солдата, хорунжий и машинист.
 
5
Взрывная волна отбросила Пашку, шмякнула о землю – казалось, небо опустилось, солнце померкло. Парень помотал головой.
«Промахнись пушкарь, и мне бы вышли кранты, стрельни чуть влево – и прощай белый свет. Повезло, что не в меня шарахнуло, а в дом, где ночь провел, вовремя на допрос позвали и умыться приказали, иначе костей не собрать».
Решил поскорее и подальше покинуть попавший под обстрел двор. Собрался перемахнуть забор, но увидел распростертого, не подающего признаков жизни чекиста, который не стращал карами, обещал помочь устроить на работу матросом. Бросать в беде доброго человека было не в правилах Пашки, к тому же оказавшийся рядом милиционер приказал помочь контуженному.
Пашка поднатужился – откуда только взялись силенки? – и поволок чекиста подальше от пострадавшего от снаряда пристанционного отделения милиции.
Чекист оказался тяжелым – парнишка быстро взмок. Хотел передохнуть, как услышал над головой:
– Кто такие?
Спрашивал офицер с серебряными погонами на френче, корниловским значком на рукаве – под черепом и скрещенными мечами горело пламя гранаты. Рядом с офицером с ноги на ногу переминался солдат с винтовкой.
– Язык проглотил? – офицер наклонился, задышал мальчишке в лицо. – Воды в рот набрал? А ну, Гордеев, поучи мальца, не пожалей кулаков.
– Это мы могем, с великим удовольствием.
Пашка не стал ждать, когда получит удар в скулу, выбьют зубы, наградят синяками или, что несравненно хуже, сломают пару ребер. Пашка состроил жалостливое выражение:
– Пожалейте круглого сироту, не бейте! Как на духу все без утайки выложу! Неделю в Царицыне кантовался, решил сменить край, где не голодно. Еще имею мечту увидеть море. Дождался поезда, отыскал местечко под лавкой, только дал храпака, как вытащили за загривок и ну колошматить, решили, будто залез в чужой мешок. Спасибо, что остановка случилась, ссадили с поезда, не то бы насмерть забили. Ночь под запором провел. Вы вовремя подоспели и стрельнули, иначе продолжал бы в тюряге кормить клопов своей кровушкой. Еще благодарю, что вызволили, свободу подарили! Теперь век стану за вас молиться!
Пашка говорил как заведенный, что-что, а болтать он был мастак, умел долго красочно описывать голодное сиротство, свою несчастную жизнь с ночевками под открытым небом или в подвалах. Пашка спешил высказаться, справедливо опасаясь, что офицеру надоест слушать, он перебьет, напомнит солдату о приказе, тот отложит винтовку, засучит рукава и так ударит, что все вокруг встанет с ног на голову, мир помутнеет или погаснет. Паренек продолжал болтать и искать спасительный выход.
 
«Когда вновь спросят, кого тащил, что ответить? Узнают, что это чекист, вздернут на первом суку или поставят к стенке. Ничего не остается, как врать без зазрения совести. Обману, будто увидел раненого в первый раз, из жалости решил оттащить в тенек, позвать на помощь, одним словом, не дать помереть».
Не переведя дыхание, не делая пауз, Пашка рассказал об испытываемых трудностях в поездках по стране, когда клал от голода зубы на полку, каким стал жадным народ, не желая поделиться куском хлеба.
Не забыл упомянуть о той несправедливости, которая привела к аресту, отправке в кутузку станции.
– Вижу, что имеете жалость, в первую очередь к малолетке! Раз спасли от ареста, подарили свободу, окажите еще одну милость и прикажите накормить, третьи сутки ничего не ел.
Офицеру надоело слушать болтовню.
– Хватит языком трепать! На такой, как ты, шпане пробу негде ставить. Кто ты понятно, а кого тащил?
– Человека, – ушел от ответа Пашка.
– Ясно, что не овцу. Знаешь его?
– Увидел впервые. Как начали стрелять, некому стало кутузку охранять и дал драпака. Мелькаю пятками, а он на пути лежит. Пожалел и потащил в безопасное место, – Пашка вытер кулаком нос. – Сидел под запором и тоже после обстрела улепетнул, но не повезло, контузило. Вижу, что добры, имеете сострадание к немощным, сирым, голодным…
Беспризорник давил на жалость: «Главное, спасти чекиста. Верно сделал, что выдал за арестованного, вырвавшегося из камеры». Парень набрал полную грудь воздуха, чтоб окончательно запудрить офицеру мозги, но не успел – раздался взрыв на паровозе, следом из домика местной милиции вышли двое, обсыпанные известью и поэтому похожие на привидения, испугавшие солдата больше взрыва.
– Свят, свят! – стал креститься и пятиться служивый. – Чур меня!
Офицер потерял всякий интерес к мальчишке и контуженному.
Один из вышедших из разрушенного дома строго приказал:
– Поручик, извольте подойти!
Офицер послушно сделал несколько шагов, на всякий случай взял под козырек:
– С кем имею честь?
– Генерал Селищев. Предъявить удостоверяющие мою личность документы не могу, изъяты при аресте, впрочем, паспорт не представляет интереса, так как чужой.
Второй, чудом спасшийся от прямого попадания снаряда в милицейский пункт, назвался членом Саратовской городской думы Сабашниковым.
– Спасибо, прибыли как нельзя кстати, – заспешил благодарить Сабашников. – Если бы задержались, меня с господином генералом увезли в Царицын. Еще могла обвалиться крыша, мы оказались бы погребенными под развалинами.
Пережитое сделало Сабашникова излишне разговорчивым, он говорил бы долго, но офицер перебил:
– Знакомы эти граждане, сидели с ними?
Селищев всмотрелся в чекиста с Пашкой.
– Увы. По всей вероятности, как и я с Сабашниковым, высажены с поезда. Видимо, содержались в соседней камере, – генерал потерял интерес к мальчишке и лежащему у его ног. – Кто командует бронепоездом?
– Полковник Кумынин.
– Олег Янович? Приятная неожиданность, буду рад встретиться со старым товарищем. Куда держали путь?
– В Царицын.
 
– Началось долгожданное наступление?
– Так точно. Имеем приказ очистить подступы к городу от обороняющих его частей, подавить очаги сопротивления, какие могут встретиться, захватить вокзал, тем самым не позволить красным удрать. Следом за нами двинутся главные силы с техникой, в том числе артиллерия, танки, конница.
– Зачем обстреляли разъезд? За исключением допрашивающего меня с Сабашниковым милиционера здесь нет военных.