Долгий путь вниз

Я не стану делать вид, будто Шон
был паинькой
и послушным мальчиком.
Таким правильным,
что всегда сообщал,
где он,
с кем он
и чем занимается.
Он был не таким.
Когда ему стукнуло
восемнадцать,
мама перестала его пасти
и начала молиться,
чтобы он не загремел за решетку,
и чтобы Летисия не залетела,
и чтобы он
не погиб.
Моя мама повторяла:
Я знаю, ты молод,
у вас бывают разборки,
только помни, когда
ты бредешь в темноте,
убедись, что темнота
не бредет за тобой.
Но Шон,
наверное,
был в наушниках.
И слушал Тупака или Бигги.
Поэтому зачастую
я ложился спать,
свернувшись
на своей кровати,
постепенно засыпая и
смотря на флаконы одеколона
на тумбочке Шона.
И застрявший в пазах средний ящик.
В полном одиночестве.
Но я никогда ничего не трогал,
поскольку не хотел
ненужных разборок
посреди ночи,
вот почему я не трогал
его вещей
никогда.
Раньше было по-другому.
Мне было двенадцать, шестнадцать – ему,
мы на ночь трепались, пока не вырубались.
Он мне говорил, как с телками мутит,
а я выдумывал девчонок своих.
И он делал вид, будто мне верит,
чтобы я стал по жизни уверенней.
А потом говорил мне про рэперов,
умерших кумиров, Тупака и Бигги,
их все обожают, потому что
мертвых всегда любят больше.
А когда мне было тринадцать,
Шон сказал мне, что я уже вырос,
и обрызгал своим одеколоном,
добавив, что моей девчонке,
моей первой девчонке,
понравится.
Но ей не понравилось,
и я ее бросил,
потому что
мне показалось,
что она
при этом противно фыркнула.
Шон считал, что
прикольно
и смешно
и забавно
шутить надо мной,
называя меня
Уильям,
и что я будто достоин
захвата за шею –
он считал это
братскими объятиями.
Теперь одеколон
останется
в его флаконах.
И я не стану больше
засыпать, ожидая,
что если я трону
хоть один флакон,
то сразу получу
по шее.
Но мне чудится: его рука
уже хватает меня за шею
и гнет голову,
стоит мне лишь подумать,
что я не буду больше засыпать
и думать о том,
что он
рано или поздно
придет домой, потому что
он уже не придет, и, наверное,
я должен любить его больше,
как будто он мой любимчик,
но это трудно,
потому что,
он был мне только брат, и уже тогда
был моим любимчиком.
Вдруг
наша комната
как будто
накренилась.
Раскололась.
Наполовину опустела.
Наполовину вымерзла.
И стало так странно
видеть
один ящик
посреди
нее.
Средний ящик звал меня,
он так странно смотрелся,
подавая мне знак, как будто
то, что было внутри него,
могло бы сразу все исправить.
Я дергал и тянул его,
хватался за него и тащил,
пока он не открылся,
пусть даже всего на дюйм.
Но этого хватило,
чтобы мои пальцы
скользнули внутрь и нащупали
холодную сталь.
Прозвище
Пушка.
Ремешок.
Кусок.
Печенька.
Горелка.
Печка.
Секач.
Шпалер.
Ствол.
Станок
для ПРАВИЛА № 3.
И тут я вспомнил Карлсона Риггса
Его на районе все знали
за его жуткие вопли,
он орал как сирена, но при этом
был милый, как его имя.