Последняя индульгенция. «Магнолия» в весеннюю метель. Ничего не случилось
Лиесма покорно уселась и, закрыв лицо руками, заплакала. Вершинин с Арвидом стали у нее за спиной.
– Хватит! – прикрикнул Вершинин. – Кто дал кольцо?
– Ария, – пробормотала Лиесма. – Ария дала, просила продать кому–нибудь из отдыхающих, которые скоро уедут. Я… честное слово, я говорю правду.
Арвид хотел что–то сказать, но Вершинин сильно дернул за ремень.
– Молчать! Где сейчас Ария?
– В Риге, где же еще. Работает в парикмахерской.
– Ваше пальто в прихожей?
– Да.
– Одевайтесь и пойдемте.
– Куда? – большими, полными страха глазами она смотрела на Вершинина.
– Одевайтесь, я сказал!
Лиесма послушно надела пальто, повязала платочек, натянула сапожки. Вершинин усадил ее вместе с Арвидом в свою машину. И сразу же тронулся.
– А сейчас, – сказал он, выехав на шоссе и разогнавшись до скорости сто километров, – зарубите на носу: до Пиекрастес скорости не уменьшу, так что удрать вам не удастся, Лиесма, разве что на тот свет.
– А я? – пришел в себя Арвид. – У меня же с этим делом ничего общего! Отпусти домой!
– Это мы еще выясним, – проговорил Вершинин мрачно.
XXXV
Стабиньш, фыркая и постанывая от блаженства, мылся под душем. Горячие струйки приятно кололи кожу, успевшую уже покраснеть. Наконец, он вылез из ванны, долго растирался толстым полотенцем и глядел на себя в зеркало.
«Наконец–то дома, – радовался он про себя. – Наверное, пару килограммов сбросил, – он, словно чужое, разглядывал свое побуревшее, обветренное, осунувшееся лицо. – Командировочка была хуже некуда, скажем прямо, но зато и результаты…»
Короткий звонок в дверь заставил его встрепенуться. Звонок повторился. «Кто это в такую рань?» Перестав растирать спину, он прислушался. На кухне звенела посуда: хозяйка готовила завтрак. Что она, не слышит, что ли? Но медленные, шаркающие шаги приблизились к двери.
– Кто там? – сердито спросила тетя Амалия. – Он тут не принимает, идите на работу и там ждите.
Улдис не расслышал ответа, но женский голос за дверью показался Улдису знакомым. Он быстро надел тренировочный костюм, сунул ноги в тапочки и вышел.
Ирена Канцане стояла в коридоре и, казалось, не собиралась уходить. Серьезное лицо ее было грустно, но выражало решимость. Она была в синей куртке, тяжелых башмаках, на глазах – темные очки. На полу рядом стоял туристский рюкзак. Выглядела она так, словно собралась путешествовать с «автостопом».
Улдис сначала смутился, потом улыбнулся.
– Я был у вас в гостях, и вы меня все же не выгнали. Отвечу тем же. Проходите в комнату.
– Только поэтому? – Ирена принужденно рассмеялась, но не заставила упрашивать себя. Подхватив тяжелый рюкзак, критически оглядела свои башмаки, перевела взгляд на чистый пол, тщательно вытерла ноги, вошла в комнату и уселась у небольшого столика.
– Придется немного обождать, – извинился Улдис, скрываясь в другой комнате. Вскоре он вернулся одетым и причесанным.
– Могу предложить кофе.
– Спасибо, нет, – отказалась Ирена. – Сперва хочу извиниться, что так вломилась к вам, но дежурный в отделе сказал, что на работе вас сегодня не будет.
– Да, я только ночью приехал.
– Во–вторых, мне очень хотелось этот последний на свободе разговор с вами провести в домашней обстановке, – она подавила вздох. – У меня в этой области свои воззрения. Вот, возьмите, – она не дала Улдису времени возразить. – Это мои собственноручные показания. Юридически это называется «явка с повинной». В тот раз я не была с вами полностью откровенной, и пожалела об этом, когда узнала то, что знаю теперь. Да, старший лейтенант Стабиньш, я воровка, злонамеренно использовавшая свое служебное положение. Хотя доставалось мне очень немного. Но сообщницей убийцы я никогда не стану. Я помогала директору Зале организовать аферу с левым товаром, я подсунула Зиедкалнс накладные на подпись. Она, бедная, ничего не знала. Тогда я поняла, что Зиедкалнс использовали, как надежную ширму, на нее никогда не пали бы подозрения. Вы, конечно, понимаете, о чем я говорю.
Стабиньш кивнул.
– Мы только не знали, что вы так тесно связаны с этим.
– Теперь будете знать, – вызывающе сказала она. – После смерти Ольги меня стали одолевать сомнения и угрызения совести. Но я все еще не понимала, что эти левые операции могут быть как–то связаны с этой смертью. В тот раз я сказала вам, что не верю в это. Тогда это было правдой. Но я доискивалась. У меня была причина искать. Я знала, кто звонил Ольге и назначил ей встречу. Кое на что я в тот раз вам намекнула, но сказать открыто боялась, своя рубашка ближе к телу. А теперь мне все равно, – она говорила жестко и безжалостно. – Я знала, что все важные разговоры Зале записывает на магнитофон (Стабиньш усмехнулся). Не смейтесь. Она все всегда делает с расчетом, обдуманно, и если потом кто–нибудь попробовал бы выйти из повиновения, у нее был бы козырь – запись. Я знала: если гибель Ольги связана с торговыми делами – без записи не обошлось. Искала, искала. Дома такие вещи не держат. В магазине? Тогда только в таком месте, куда можно добраться и после опломбирования магазина. В подвале я проверила все ящики, ощупала все кирпичи, и в конце концов за одним из них нашла, – она вынула из сумки бумажный сверточек. – Это последняя надежда Зале, последняя индульгенция и последний шанс остаться в живых, если ее разоблачат. Но сейчас этот ролик обратится против нее. Прослушав запись, я поняла, какую ужасную роль сыграла в этом деле сама. У всего, даже у подлости есть границы. Молчать я больше не имела права. И так уж молчала слишком долго. И вот я пришла. Арестуйте! Я больше не боюсь. Я рассказала вам почти все, – она вздохнула, – Я понимаю – овации не будет, и просить жалости я не стану. Скорее наоборот. В свое время я хотела стать судьей. И вот мечта своеобразно исполнилась. Мой первый приговор жесток, но справедлив. Я осудила себя со всей строгостью и требую наказания. Не говорите ничего. И еще – последнее. Вы, Улдис, должны это знать. Это не смягчающее обстоятельство, и я не попрошу о смягчении, но только… не считайте, Улдис, что я непоправимо испорчена, безнадежно пала. Это очень важно для меня, потому что… – она на миг запнулась, – мне не безразлично, что вы обо мне думаете…
Наступила тишина. Улдис долго смотрел на Ирену и не знал, что ей сказать. Наконец опустил глаза.
– Арестовывать, Ирена, я вас не арестую, – сказал он тихо. – Хотя ради вашей же безопасности это стоило бы сделать. Но я не могу. Пойдемте в прокуратуру, к следователю Розниексу. Он умный человек. Он что–нибудь придумает, – Улдис подошел к телефону, набрал номер. – Привет, старик, это я, – голос его звучал невесело, скорее мрачно.
– Улдис, ты? Тебя сам бог послал! – радостно откликнулся голос Розниекса. – Давай сюда быстрее! Есть кое–что интересное!
– Что именно?
– Хотя бы то, что ночью Вершинин привез Паэглите вместе с одним контрабандистом из той же компании. Прямо из Лиепаи.
Улдис помолчал, глядя на Ирену, потом сказал:
– Мелочь – твоя Лиесма. Я привез данные поинтересней… а только что установил еще один важный факт. Кажется, скоро мы и в самом деле кончим с этим делом.
Сейчас буду у тебя.
– Идемте, – сказал он Ирене, уже ожидавшей в прихожей.
XXXVI
Гости были и жданными, и нежданными. Арию давно уже донимали дурные предчувствия. Но для страха, казалось, причин не было. По характеру своему Ария была чересчур нерешительна и слаба, чтобы переоценить или изменить что–то в своей жизни. Она, как обруч, катилась по склону вниз, хотя понимала, что внизу – трясина, в которой можно не только увязнуть, но и утонуть, но не находила силы остановиться.
Ее не очень радовали деньги, приходившие, как проценты, за каждую проданную вещь. Страх был сильнее. Но клиентки требовали товар, как одержимые, и Лиесма едва поспевала доставлять его Арии. Однажды она уже совсем решила бросить все и бежать куда глаза глядят. Но снова не хватило решимости.
Потом внезапно погорел Эгон. Лиесма прибежала в салон предупредить, чтобы спрятала все, что можно. Ария дрожала, как осиновый лист, ежечасно, ежеминутно ожидая, что за ней придут. Лиесма исчезла. Ария не спала ночами, и наконец решила: хватит, конец на вечные времена. Отныне ни одного кольца, ожерелья, сережки. Все! Но Лиесма, искусительница, появилась снова. Веселая и уверенная, как раньше. Принесла новые вещички – больше, чем раньше. Ария едва не лишилась языка.