Джон Леннон

Леннон всегда воспринимался как лидер группы не только случайными слушателями, но и теми членами Quarry Men, которые все еще с благоговением относились к человеку, который, как вскоре понял Филипп Хартас, был «парнем без тормозов. Его целью, похоже, было забраться на недосягаемую для всех высоту, и на пути к этой цели он расшвыривал очень многих людей. У него была привычка саркастически разговаривать с людьми, хотя со мной он никогда так себя не вел».
Когда Леннон на первом курсе художественного колледжа попытался сменить специализацию и перевестись с литературного на графическое отделение, где учился Билл Харри, декан этого отделения Джордж Джардайн, глуповатого вида джентльмен в спортивной куртке и узорчатом галстуке, не дал своего согласия. Подобно многим другим преподавателям, Джардайн был невысокого мнения о Ленноне, хотя и признавал, что многие студенты колледжа увлечены личностью Джона — подобная картина наблюдалась в Кворри Бэнк. Отчасти это объяснялось сильной натурой Джона, а отчасти тем, что Quarry Men — хотя их нельзя было назвать самой необузданной музыкальной группой Мерсисайда — начали приобретать известность и за пределами относительно безопасных вечеринок в студенческом клубе из-за своего умения сглаживать неприятные моменты, причем в большинстве случаев благодаря инстинктивной способности Леннона управлять толпой.
Что касается самой музыки, то аккорды, соединявшие куплеты и припев, были невнятными, а композиция часто распадалась на части — несмотря на выкрикиваемые при отключенном микрофоне команды. Тем не менее группа все чаще успешно добиралась до заключительного номера, в котором обычно солировал Леннон или Маккартни, и демонстрировала все имеющиеся в ее распоряжении дешевые трюки, охраняя свою мимолетную славу с воинственным рвением шестилетнего мальчугана — обладателя нового велосипеда.
Как бы то ни было, достижением можно считать уже то, что Quarry Men (Johnny And The Moondogs) вообще удалось выжить в те времена, когда «разведчики талантов» из Лондона — именно там были сосредоточены крупнейшие звукозаписывающие компании страны — редко находили время послушать, что происходит в других регионах. Несмотря на то что в 50–х годах большинство британских регионов обеспечили как минимум по одному участнику хит-парадов, провинциальная поп-музыка была настолько убогой, что лишь немногие ее представители могли претендовать на место между полной безвестностью и успехом в течение двух-трех сезонов. Но если ты не известен в большом мире, можно вполне рассчитывать на успех у местной публики.
Превращение провинциальной группы в полупрофессионалов обычно сопровождалось существенным увеличением числа поклонников, которые появлялись после регулярных выступлений в молодежных клубах, кофейнях, пабах и так далее. Скиффл — группа Джерри Марсдена из одного из самых опасных районов Ливерпуля шла тем же путем, что и Quarry Men. Правда, Джерри признавался: «Я не замечал их, пока к ним не присоединился Пол. Звучали они скверно, но Пол и Джон выделялись своим талантом. Все, что делал Джон, выходило по-особенному. Казалось, он впитал в себя все течения рок-н-ролла, а затем вдруг вынырнул с собственным вариантом всей этой музыки».
У группы Марсдена, занимавшей более высокую ступеньку в местной иерархии поп-музыкантов, сложился привычный график из двух или трех выступлений в неделю, которые устраивались поблизости, и редких поездок в соседние графства. Тем временем территория концертов Johnny And The Moondogs ограничивалась окрестностями Ливерпуля, по крайней мере, до осени 1959 года, когда группа — теперь она сократилась до Джона, Джорджа и Пола — прошла в финал регионального отборочного тура шоу Кэролла Льюиса «Search For Stars» — духовного предшественника «Opportunity Knocks» — который проходил на сцене «Hippodrome Theatre» в Манчестере, считавшемся культурной столицей севера и расположенном в 50 километрах к востоку от Ливерпуля.
Главный приз — это участие в серии передач Льюиса на Ай-ти-ви — аналогичным образом Vagabonds завоевали право появиться в передаче Би-би-си «Come Dancing» после того, как за год до этого просто приняли участие в мировом чемпионате музыки скиффл. Однако необходимость для большинства публики успеть на последний поезд домой свела до нуля шансы Леннона, Маккартни и Харрисона — поезд отправлялся слишком рано, чтобы троих музыкантов могли оценить (по громкости аплодисментов) — в финале конкурса. И хотя Джон предпочитал не распространяться на эту тему в Мендипсе, это достижение значило для него больше, чем любые успехи в колледже.
 
К разочарованию Мими, учеба Джона развивалась по тому же убогому сценарию, что и в Кворри Бэнк. Неудачу можно было предсказать с самого начала. В самое первое утро учебного года Джон встал рано и провел массу времени перед зеркалом, укладывая по-всякому свои блестящие от бриллиантина волосы. Затем он сунул расческу в карман спортивной куртки, надетой поверх сиреневой рубашки, которую не одобряла Мими. Джон пошел к остановке автобуса в приличных диагоналевых брюках, но появился в колледже в сомнительного вида джинсах-дудочках (он как-то умудрился переодеться по дороге), таких тесных, что его ноги казались просто выкрашенными чернилами, а походка сделалась слегка косолапой. В таком виде он стоял у входа в колледж, сильно прищурив глаза. Леннон был слишком тщеславен, чтобы носить очки, в которых он нуждался из-за хронической близорукости, выявленной еще в начальной школе.
Представление о самом себе у новичка складывалось вопреки тому, о чем он помалкивал, — его привилегированному воспитанию в Вултоне. Сноб наоборот, он уже впитал «мужские» ценности как подростков-стиляг, так и взрослых пролетариев Мерсисайда. Обычно представлял себя «бедным, но честным малым», героем «рабочих окраин» — несмотря на то, что единственной оплачиваемой работой, помимо музыки, которую он когда-либо выполнял, была практика на водоочистительной станции «Scaris & Brick» во время летних каникул. Уже к концу первого семестра в колледже он стал говорить на вульгарном ливерпульском диалекте, пересыпанном непристойностями.
Кроме того, он усвоил точку зрения, что северные женщины являются просто придатком своих мужчин. Новая подруга Джона — и будущая жена — Синтия Пауэлл, похоже, смирилась с этой ролью, а также со вспышками ревности, когда он бледнел, сжимал кулаки и закатывал ужасные сцены, стоило ей просто поздороваться с мужчиной, который не входил в список тех, кто, по его мнению, не испытывал романтического интереса к Синтии.
Тем не менее, сколько бы Джон ни покрывал ее поцелуями и ни осыпал ласковыми глупостями наедине, Синтия, девушка с того берега реки, в остальное время все равно оставалась для него лишь одной из пешек его окружения, оставаясь в его тени, пока он продолжал утверждать себя в роли дерзкого клоуна и слонялся по центру города вместе со своими Moondogs или приятелями из колледжа. Нередко Синтия с Джоном сбегали с лекций и устраивали свидание, скажем, в спальне Рода Мюррея — его комната в общежитии на Гамбьер-террас находилась буквально за углом, — но не успевали зайти слишком далеко, как раздавался фирменный свист Джорджа. При виде Джорджа и других ребят, жаждавших монополизировать права на ее парня, на сердце у Синтии становилось тоскливо, но время от времени она ловила на себе непривычный ласковый взгляд Джона — возможно, он наконец заметил ее светлый перманент, делавший ее похожей на Брижит Бардо, эту «роковую женщину», в которой откровенная сексуальность сочеталась с удивительной невинностью.
 
Синтия также заметила, что на публике Джон дурачился, как будто намеренно разыгрывал спектакль. «Он так старался удивить людей, что просто изматывал себя, — вспоминал еще один студент, Род Мюррей. — Однажды я увидел, что он бежит по улице, держа в руках автомобильный руль, — просто руль, безо всякого автомобиля. Он сказал, что едет в центр».
Фиглярство Леннона иногда превращалось (нередко не без участия алкоголя) в глупые выходки, а за этим следовали скандалы, из-за которых его выкидывали из пабов. «Мне только что пришло в голову: я никогда не чувствовал, что он взрослеет, — заметил Джерри Мардсен, вспоминая прошлое. — Даже когда он был совсем юным, в нем было что-то, вызывавшее легкое беспокойство. Казалось, что он галопом бездумно несется по жизни. Он не выглядел человеком, который, повзрослев, обретет счастье».