Молодость с нами

пограничнику спланировать его задачу на каждый завтрашний день. Ежедневно вечером эти задачи объявлялись
личному составу или капитаном Изотовым, или самим Костей.
Вначале Костя путался в этих планах, робел, оказываясь перед строем внимательно слушающих солдат и
сержантов, стеснялся того, что он, сам еще мальчишка, должен отдавать приказы людям, многие из которых
гораздо опытнее его в пограничных делах. Но постепенно привык, освоился, перед строем держался уверенно.
Этот процесс привыкания, вхождения в должность облегчался тем, что на заставе, кроме духа беспрекословного
подчинения младших старшему, существовал еще замечательный дух дружеских отношений. Офицеры
состязались с солдатами в работе на спортивных снарядах, ходили вместе с ними на рыбную ловлю, сидели на
скамейках вечером в цветнике, разбитом посреди двора, и беседовали о семейных делах, о прочитанных книгах,
рассказывали разные случаи из жизни: кто что знал. Дружно пели. Когда Костя раздумывал о своей заставе, она
не умещалась в слово “подразделение”, она была для него значительно шире и воспринималась как большая
семья, спаянная одной общей задачей. Об этой задаче, во имя которой на заставе в лесу со всех концов страны
были собраны советские люди, ни на минуту не давали забыть пирамида в казарме с винтовками и автоматами,
участок земли на дворе, обнесенный заборчиком и с табличкой на заборчике: “Место для заряжания и
разряжания оружия”, и пистолеты на поясах у офицеров.
Дни шли, Костя все меньше и меньше совершал ошибок и промахов. Он уже не только сам знал, что на
границу одному выходить нельзя, что палить в лемехи и в ворон — это такой же стыд, как по тревоге выбежать
в строй, забыв надеть брюки, что шуметь, болтать, курить ночью на границе — это непростительное
мальчишество; помимо того, что это грубые нарушения пограничной службы, это еще и то, что в иной
обстановке называют дурными манерами, неумением вести себя в приличном обществе. По этим дурным
манерам узнают зеленого, начинающего, еще не обтесанного пограничника. Все это Костя уже знал, и сам уже
мог учить этому молодых солдат.
Однажды, обходя участок, он увидел совершенно нетерпимую для границы картину. Повар Сомов,
который тоже, как и любой человек из личного состава пограничного подразделения, каждую неделю несколько
раз выходил на границу, пригрелся на солнышке, привалясь спиной к валуну; он, видимо, размечтался и не
услышал Костиных шагов. На валуне лежали сапоги и сушились портянки другого солдата. Костя знал, что
Сомов ушел в наряд с молодым пареньком Кондрашевым. Оглядевшись, Костя увидел и Кондрашева, — тот
сидел меж кочек в болоте, голова у него была накрыта носовым платком, а в фуражку он что-то собирал. Костя
подозвал его, фуражка была полна клюквы.
От Костиного оклика вскочил и Сомов. Оба они — и Кондрашев и Сомов — стояли перед своим
начальником испуганные, удрученные, готовые на все, лишь бы было не так, а по-другому, как полагается.
Костя видел это. Он вспомнил, как во всех случаях его собственных промахов с ним разговаривали его
начальники — и подполковник Сагайдачный и капитан Изотов.
— Эх, Сомов! — сказал он. — Вам бы на печи сидеть с молодухой да мечтам предаваться. Чудесное
занятие для пограничника!
— Виноват, товарищ лейтенант! На природу загляделся, родные места вспомнил.
— Не ожидал от вас, Сомов, не ожидал, — продолжал Костя, стараясь говорить таким же ровным и
сухим тоном, каким когда-то разговаривал с ним самим подполковник Сагайдачный. — Наоборот, я надеялся,
что вы еще и Кондрашева поучите. Так и в наряд вас назначили: самостоятельный пограничник товарищ Сомов
и с ним молодой пограничник товарищ Кондрашев. Что же вы, товарищ. Кондрашев, клюковки захотели? А
представьте, что бы получилось, если бы на вас, на этакого босого молодца, вроде как пляжника с крымского
курорта, да на заснувшего Сомова нарушители вышли, диверсанты. Разве вы в таком состоянии выполнили бы
как надо свой долг по охране государственной границы Советского Союза?
 
— Да мы бы, товарищ лейтенант… — загорячился Кондрашев.
Костя понимал, что Кондрашеву в эти минуты очень стыдно, и поэтому считал, что щадить его не надо —
надо на эту рану сыпать соли как можно больше.
— Поздно “мы бы”! — не дал он закончить Кондрашеву. — Поздно, товарищ пограничник. Вы бы глупо
и зря погибли. Не как герои, а как шляпы. Надеть сапоги! — приказал он. — Привести себя обоим в должный
порядок и продолжать нести службу!
Ефрейтор Козлов, который сопровождал Костю, когда они отошли подальше, сказал:
— Будут теперь переживать ребята. Не хотел бы я быть на их месте.
— Я тоже, — сказал Костя.
Выйдя к железной дороге, к полосатым шлагбаумам, возле которых обычно происходила передача
международных поездов, Костя увидел на полотне группу людей, узнал среди них капитана Изотова и
подполковника Сагайдачного. Он знал, что Сагайдачный приехал сюда, чтобы принимать какой-то пакет от
пограничного комиссара соседней страны.
Костя подошел к группе пограничников, поздоровался. Вместе с ними он двинулся к шлагбауму, к
которому с той стороны направлялась группа военных. Подполковник Сагайдачный и пограничный комиссар
той стороны сошлись на нейтральной полосе меж двумя поднятыми шлагбаумами, козырнули друг другу, и
Сагайдачный принял большой конверт с гербами и печатями.
Сагайдачный и пограничный комиссар той стороны снова козырнули друг другу и разошлись.
Шлагбаумы опустились.
Костя впервые присутствовал при подобной церемонии. Ему было очень интересно и очень хотелось
знать, что скрывается в этом конверте, о чем там пишут из-за границы. Он тихонько сказал об этом Изотову. А
Изотов сказал громко:
— Ну что ж, товарищ подполковник нам, наверно, скажет, что там, если нет особых секретов.
На заставе конверт вскрыли, и Сагайдачный прочел:
— Ко мне вчера вечером обратилась сельская жительница такая-то с заявлением о том, что во время
полоскания белья на речке такой-то у нее уплыли кальсоны ее мужа. При визуальном обследовании местности
выяснено нашей стороной, что указанная часть туалета мужа сельской жительницы такой-то зацепилась за
корни прибрежного дерева на вашей стороне в районе пограничного знака номер такой-то. Частную
собственность мужа, сельской жительницы такой-то просим… и так далее. Возвратите, в общем.
— Где эти подштанники? — сказал Изотов Косте. — Кто видел, кто знает?
В казарме нашли рядового Федюшкина, который сказал:
— Верно, чего-то такое в воде болтается, розовое.
— Что ж ты, брат, — пожурил его Сагайдачный, — видишь, что болтается, а не докладываешь?
— Да ведь тряпка.
— Тряпки разные бывают. На границе нет тряпок, на границе всё — предметы, одни непосторонние, а
другие посторонние. О посторонних надо немедленно докладывать.
— Есть, товарищ подполковник, слушаюсь!
— Доставить розовые подштанники сюда! — приказал Изотов.
Пока их разыскивали, Сагайдачный говорил Изотову и Косте:
— Учтите, что, может быть, так проверяют нашу бдительность. За этой тряпкой может приплыть нечто и
более существенное. Надо смотреть зорче, товарищи.
Вечером у шлагбаумов состоялась передача на ту сторону частной собственности сельской жительницы
такой-то. К шлагбаумам послали старшину Лазарева. В порядке воинской дисциплины он нес розовые
подштанники на палке, вперекидку, далеко отставив руку.
Была бы жива Елена Сергеевна, Костя, конечно же, написал бы ей и о том, как его проверили бывалые
пограничники; и об этой истории с тряпкой, приплывшей из-за границы, написал бы в юмористическом духе.
Но Елены Сергеевны, мамы, нет…
Он представил себе отца, занятого институтскими делами, сердитую Ольгу, — и вместо того чтобы сесть