Западноевропейская поэзия XХ века. Антология

  
ЛИК СУДЬБЫ
 
 Перевод Л. Лихачевой 
 
 
 
Лик судьбы, склоненный над колыбелью ребенка,
 
ветер, и звезд круги, и февральская темная ночь,
 
мудрые старицы-повитухи, ступеньки скрипучие,
 
и сухие, голые плети виноградной лозы во дворе.
 
 
 
Над колыбелью ребенка — лик судьбы
 
в черном, повязанном низко платке.
 
Улыбка неизъяснимая, опущенные ресницы, грудь,
 
          белая, как молоко.
 
Открывается дверь, и исхлестанный морем рыбак,
 
войдя, утомленно бросает
 
на сундук вымокшую фуражку.
 
 
 
Эти лица и эти картины были с тобой,
 
когда свою сеть ты плел на морском берегу
 
или когда уходил от встречного ветра,
 
глядя в провалы черные волн;
 
на всех морях, всех заливах были они с тобой —
 
тяготы жизни твоей и счастье твое.
 
 
 
А дальше я не могу читать —
 
тебя связали цепями,
 
подгоняют штыком,
 
в лесу, среди ночи оторвали от женщины,
 
корда она, счастливая, смотрела тебе в глаза,
 
не в силах вымолвить слова,
 
лишили тебя
 
света, и моря, и хлеба.
 
 
 
Как могли мы упасть, товарищ, в эту смрадную яму страха?
 
Разве такая судьба у тебя,
 
и мне разве это писано на роду?
 
Кто это смеет командовать и убивать за нашей спиной?
 
Не спрашивай. На току
 
кружатся, кружатся три красные лошади с завязанными глазами,
 
топчут и топчут они человечьи кости.
 
Не спрашивай. Время придет —
 
эта кровь, эта кровь
 
поднимется, как Георгий, всадник святой,
 
и копьем пригвоздит к земле кровавого змея.
 
 
Октябрь 1941 г.
 
  
КОШКИ СВ. НИКОЛАЯ
 
 Перевод С. Ильинской 
 
 
Почему же радость отдается
 
Песнею безлирною эриний  [91]?
 
Почему в слезах душа моя?
 
Безнадежная тоска
 
Страх и боль родит в груди.
 
Эсхил. Агамемнон  [92]
 
 
 
«А вот и Каво Гата  [93], — молвил капитан
 
и показал на низкий голый берег,
 
едва видневшийся за пеленой тумана. —
 
Сегодня рождество. Вон там, вдали,
 
в порывах веста из морской волны
 
явилась Афродита. Камнем Грека
 
зовется это место. Лево
 
руля!» Мне помнится, глазами Саломеи
 
смотрела кошка, год спустя ее не стало,
 
а Рамазан, как он смотрел на смерть
 
в снегах Востока, день за днем
 
под леденящим солнцем,
 
малютка-бог, хранитель очага.
 
Не медли, путник… «Лево
 
руля», — ответил рулевой.
 
 
 
…сейчас, быть может, друг мой
 
один и взаперти, среди картин,
 
за рамами напрасно ищет окна.
 
Ударил корабельный колокол, как будто
 
упала гулко древняя монета
 
давно исчезнувшего государства,
 
будя воспоминанья и преданья.
 
 
 
«Как странно, — оборвал молчанье капитан, —
 
но этот колокол сегодня, в рождество,
 
напомнил мне о колоколе монастырском.
 
Историю о нем мне рассказал монах,
 
чудак, мечтатель и немножко не в себе.
 
 
 
Так вот, когда-то страшное несчастье
 
постигло этот край. За сорок с лишним лет —
 
ни одного дождя, и остров разорился,
 
и гибли люди, и рождались змеи.
 
Мильоны змей покрыли этот мыс,
 
большие, толще человеческой ноги, и ядовитые.
 
И бедные монахи монастыря святого Николая
 
ни в поле не осмеливались выйти,
 
ни к пастбищам стада свои погнать.
 
От верной гибели спасли их кошки,
 
взращенные и вскормленные ими.
 
Лишь колокол ударит на заре,
 
как кошки выходили за ворота
 
монастыря и устремлялись в бой.
 
Весь день они сражались и на отдых
 
недолгий возвращались лишь тогда,
 
когда к вечерне колокол сзывал,
 
а ночью снова начиналась битва.
 
Рассказывают, это было чудо:
 
калеки — кто без носа, кто без уха,
 
хромые, одноглазые, худые,
 
шерсть клочьями, и все же неустанно
 
по зову колокола шли они сражаться.
 
Так пролетали месяцы и годы.
 
С упорством диким, несмотря на раны,
 
в конце концов они убили змей,
 
однако вскоре умерли и сами,
 
 
 
не выдержав смертельной дозы яда.
 
Исчезли, как корабль в морской пучине,
 
бесследно… Так держать!
 
         …Могло ли быть иначе,
 
коль день и ночь им приходилось пить
 
пропитанную ядом кровь врага.
 
Из поколенья в поколенье яд…»
 
«…держать!» — откликнулся, как эхо, рулевой.
 
 
  
«ПО ШИПАМ КОЛЮЧЕГО ДРОКА…»  [94]
  
(Государство, 616)
 
 Перевод С. Ильинской 
 
 
 
Был восхитителен Суний  [95]в этот день благовещенья
 
с новым приходом весны.
 
Редкая зелень вокруг заржавевших камней,
 
красное тело земли и колючий кустарник:
 
дрок — цветки желтоватые и большие шипы наготове.
 
Поодаль — колонны, звучащие струны арфы…
 
Покой.
 
Так что же напомнило мне о том Ардиее? Пожалуй,
 
словечко одно из Платона, застрявшее в складках памяти,
 
желтый кустарник — с тех самых далеких времен
 
название не изменилось.
 
Вечером я отыскал это место:
 
«Связали его по рукам и ногам, — говорит Платон, —
 
наземь его повалили и кожу содрали,
 
и поволокли по земле, по шипам
 
колючего дрока, и после
 
бросили в Тартар его, как тряпку».
 
Так на том свете платил за свои злодеяния
 
Ардией из Памфилии, жалкий тиран.