Западноевропейская поэзия XХ века. Антология

  
ЖАК ПРЕВЕР
 
 Жак Превер(род. в 1900 г.). — С 1926 по 1929 г. участвовал в движении сюрреалистов, затем сотрудничал с театром «Группа Октябрь», гастролировавшим в СССР в 1933 г. До войны был известен главным образом как сценарист. В 1946 г. выпустил сборник стихотворений «Слова», ва которым последовали «Истории» (1946), «Зрелище» (1951), «Дождь и вёдро» (1956), «Дребедень» (1966). Стихи Превера чужды всякой псевдосложности, герметичности; они берут свои истоки в народном словотворчестве и обращены к народу; сохраняя естественную интонацию живой речи, с ее неожиданными паузами и отступлениями, они наделяют новым, подчас парадоксальным смыслом обыденные вещи и явления. Многие стихк Превера, положенные на музыку, стали популярными песнями.
Стихи Превера (в переводе М. Кудинова) выходили в изд-ве «Прогресс» в 1960 и 1967 гг.
  
СТИРКА
 
 Перевод М. Кудинова 
 
 
 
О страшный, удивительный запах умирающей плоти,
 
от которого листья в саду
 
желтеют и падают, словно настала осень…
 
Этот запах, откуда он?
 
Из дома, где живет господин Эдмон,
 
глава семьи,
 
глава канцелярии,
 
сегодня день стирки,
 
это запах семьи,
 
и глава семьи,
 
глава канцелярии
 
вокруг семейного ходит корыта
 
и фразой любимой, фразой избитой
 
сотрясает воздух опять и опять:
 
«Грязное белье надо дома стирать!»
 
Все семейство столпилось вокруг корыта,
 
содрогаясь от ужаса и стыда,
 
семейство кудахчет, семейство стирает,
 
и снова трет, и снова стирает,
 
и на пол стекает,
 
стекает вода.
 
Котенок, который все это слышит,
 
хотел бы сбежать отсюда на крышу,
 
потому что котенка от стирки тошнит,
 
тошнит от этой возни у корыта,
 
но как сбежать, если окна закрыты,
 
и дверь закрыта,
 
и ключ торчит?
 
……………………………..
 
Вдруг раздаются рыданья и стоны,
 
и лапками уши зверек затыкает,
 
потому что котенку
 
жалко девчонку,
 
это она кричит и рыдает,
 
это она, хозяйская дочка,
 
причина гнева,
 
причина волнений,
 
она в корыте, и щеткой колючей
 
папаша дочь свою трет в исступленье.
 
На ней пятно,
 
на хозяйской дочке,
 
и вот принялась вся семья стирать
 
хозяйскую дочь, которая кровью исходит,
 
кричит, но не хочет,
 
не хочет
 
чье-то
 
имя
 
назвать.
 
Глава семейства рычит, как зверь:
 
«Язык за зубами держите теперь!»
 
Одно лишь ясно дочкиной маме:
 
«Пусть все останется между нами».
 
Кричат сыновья, и кузины, и тетки,
 
кричит попугай, на жердочке сидя,
 
и крики бушуют и жгут, как пламя:
 
«Пусть все останется между нами».
 
О честь семьи,
 
честь отца и сына,
 
честь попугая Святого Духа!
 
Беременна дочь,
 
отличилась девчонка,
 
но кто же,
 
кто же отец ребенка?
 
Во имя отца и во имя сына,
 
во имя попугая Святого Духа,
 
пусть все останется между нами!
 
Уселась на край корыта старуха
 
и смотрит на внучку злыми глазами,
 
сплетая венок из мертвых цветов
 
тому, кто на свет появиться готов,
 
чтоб опозорить семейное знамя.
 
Как виноград выжимают в давильне,
 
так в этой давильне семейной чести,
 
сбросив ботинки, топчут ногами,
 
порознь топчут девчонку и вместе.
 
…………………………………
 
Но вот на часах половина второго,
 
и наступает затишье снова.
 
Глава семьи,
 
глава канцелярии
 
на голову надевает
 
головной убор,
 
и, выйдя на главную улицу города,
 
шагает, смотря на прохожих в упор,
 
шагает по направлению к своей канцелярии,
 
и когда он переступает ее порог,
 
то воздух канцелярии оглашают приветы:
 
начальник с подчиненными совсем не строг.
 
Начищены до блеска его штиблеты,
 
и выпачканы кровью
 
ног.
 
 
  
ГОЛОДНОЕ УТРО
  
 Перевод М. Кудинова 
 
 
 
Он страшен,
 
стук этот слабый, когда разбивают о стойку крутое яйцо;
 
он страшен, если всплывает
 
в памяти человека, которому голод сводит лицо;
 
и страшна голова человека,
 
которому голод сводит лицо,
 
когда человек, в шесть утра подойдя к магазину,
 
глядит на витрину
 
и налиты ноги его свинцом.
 
Он видит голову цвета пыли,
 
но он рассматривает совсем не ее,
 
ему наплевать на свое отражение,
 
которое появилось на стекле витрины,
 
он думает не о нем,
 
в его воображении —
 
голова другая, совсем другая:
 
ему мерещится голова телячья,
 
голова телячья с острой приправой
 
или голова все равно какая,
 
лишь бы она съедобной была.
 
У человека шевелится челюсть
 
совсем тихонько,
 
совсем тихонько,
 
и он тихонько скрежещет зубами,
 
потому что весь мир смеется над ним,
 
а он бессилен перед этим миром,
 
и он начинает считать на пальцах —
 
один, два, три,
 
один, два, три,
 
три дня без еды, три дня без еды,
 
и все три дня он твердил напрасно:
 
«Так продолжаться больше не может»;
 
но это продолжается
 
три дня,
 
три ночи,
 
совсем без еды…
 
А тут, за витриной,
 
эти паштеты, бутылки, консервы,
 
мертвые рыбки в консервных банках,
 
консервные банки за стеклом витрины,
 
стекло витрины под охраной ажанов,
 
ажаны с дубинками под охраною страха —
 
сколько баррикад для несчастных сардинок!..
 
Немного поодаль — двери бистро,
 
кофе со сливками, хруст пирожков,
 
человек шатается,
 
у него в голове
 
туман слов,
 
туман слов:
 
сардины в банках,
 
крутые яйца,
 
кофе со сливками,
 
кофе с ромом,
 
кофе со сливками,
 
взбитые сливки,
 
убитые сливки,
 
кофе с кровью…
 
 
 
Человек, почитаемый в своем квартале,
 
был среди бела дня зарезан;
 
убийца-бродяга украл у него
 
два франка,
 
что значит: кофе со сливками
 
(по счету семьдесят пять сантимов),
 
два ломтика хлеба, намазанных маслом,
 
и двадцать пять сантимов на чай официанту.
 
 
 
Он страшен,
 
стук этот слабый, когда разбивают о стойку крутое яйцо,
 
он страшен, если всплывает
 
в памяти человека, которому голод сводит лицо.