Западноевропейская поэзия XХ века. Антология

  
СЕН-ЖОН ПЕРС
 
 Сен-Жон Перс(наст. имя — Алексис Леже; 1887–1975). — Родился на острове Гваделупа, изучал литературу и право в Бордоском университете. С1914 по 1940 г. состоял на дипломатической службе; посетил Китай, Японию, Монголию. Впечатления от странствий по Востоку отразились в сборнике стихов «Анабасис» (1924). Разжалованный и лишенный вишистским правительством французского гражданства, в 1940 г. эмигрировал в США, где прожил до 1958 г. Творчество Сен-Жон Перса в годы изгнания — крупнейшее явление не только во французской, но и мировой литературе. Его «Изгнанье» (1942) — это и поэтический дневник эмигранта Алексиса Леже, и философские раздумья поэта Сен-Жон Перса о трагической участи человека, «вброшенного в бытие»; в его «Ветрах» (1946) вихри реальных исторических катастроф неотделимы от пронизывающих планету космических потоков; его «Ориентиры» (1957) — это и призывный свет маяков родного берега, и незримые, находящиеся вне пространства и времени, путеводные вехи, по которым ориентируется человек в «поисках абсолюта». Усложненная, нередко трудная для восприятия поэтическая манера Сен-Жон Перса сродни манере Клоделя; ее можно определить как богатую внутренними рифмами и ассонансами ритмизированную прозу. В 1960 г. творчество Сен-Жон Перса было отмечено Нобелевской премией.
  
АНАБАСИС
 
(Фрагмент)
 
 Перевод В. Козового 
 
 
 
Все долгое время, покамест мы уходили на запад, что знали мы о вещах
 
смертных?.. И вот под собою первые видим дымы.
 
 
 
— Юные женщины! и в природе страны разливается благоуханье:
 
 
 
«…Я возвещаю тебе великую пагубу зноя и стенания вдовьи
 
над разметаемым прахом.
 
Те, кто стареет в сени и власти безмолвья, воссев на холмах, созерцают пески
 
и дневное сияние в гаванях дальних;
 
но сладостью полнятся женские бедра, а в телах наших
 
женских словно темная бродит лоза, и от самих себя нет нам спасенья.
 
 
 
…Я возвещаю тебе великое счастье покоя и прохладу листвы в сновидениях наших.
 
Те, кто вскрывает ключи, вместе с нами в этом изгнании, те, кто вскрывает ключи,
 
скажут ли нам ввечеру,
 
под чьими руками, давящими гроздь наших бедер,
 
влагой полнятся наши тела? (И женщина в зелень с мужчиной легла; она
 
поднимается, тело свое расправляет, и голубокрылый уносится дальше сверчок.)
 
 
 
…Я возвещаю тебе великую пагубу зноя, а ночь между тем средь собачьего лая
 
доит наслажденье у женщин из бедер.
 
Но Чужестранец живет под шатром, где подносят ему молоко и плоды. И приносят ему
 
ключевой воды,
 
чтобы рот и лицо омывал он и чресла.
 
К ночи рослых служанок приводят ему (о бесплодные, ночь в них пылает!).
 
И наслажденье, быть может, примет он и от меня.
 
(Я не знаю привычек его в обращении с женщиной.)
 
 
 
…Я возвещаю тебе великое счастье покоя и прохладу ключей в сновидениях наших.
 
Открой же мой рот на свету, как медовый тайник между скал, и если во мне
 
обнаружишь изъян, да буду я изгнана! если же нет,
 
пусть войду под шатер, пусть нагая войду, прижимая кувшин, под шатер,
 
и долго, сородич могильному камню, будешь ты видеть безгласной меня под деревом
 
— порослью вен моих… Ложе тайных речей под шатром, и в кувшине сырая звезда, и
 
пусть же я буду во власти твоей! ни единой служанки — для нас под шатром лишь
 
кувшин с родниковой водой! (Я умею уйти до зари, не пробудив ни звезды сырой, ни
 
сверчка на пороге, ни собачьего лая в пределах земных.)
 
Я возвещаю тебе великое счастье покоя и прохладу заката на смертных наших
 
ресницах…
 
 
 
но пока еще тянется день!»
 
 
  
ДОЖДИ
  
(Фрагмент)
 
 Перевод В. Козового 
 
 
 
Пускай же слово мне предшествует в пути! И мы еще раз пропоем для проходящих —
 
песнь народов, для стерегущих — песнь простора:
 
 
VII
 
 
«Неисчислимы наши тропы, и обиталища непрочны. Уста, рожденные во прахе,
 
божественную чашу пьют. Вы, омывающие мертвых рукою матери-лазури, о струи
 
утренние — в мире, где тернии войны царят, — омойте и живых, пока заря восходит;
 
омойте, о Дожди, лицо ожесточенных — и горечь на лице их, и нежность на лице
 
их… ибо узки их тропы и обиталища непрочны.
 
 
 
Омойте же, Дожди, для сильных сих твердыню! И вдоль больших столов, под сенью
 
своей силы они воссядут — те, кого не пьянило вино людское, те, кого не
 
осквернил напиток слез или забвенья, все те, чье имя трубный глас разносит без
 
ответа… воссядут вдоль больших столов, под сенью своей силы, в твердыне, что для сильных сих.
 
 
 
Омойте у черты деянья оглядку и неторопливость, омойте на путях вниманья оглядку
 
и учтивость. Так смойте же, Дожди, бельмо благопристойных, бельмо благоразумных;
 
бельмо в глазу людей с достоинством, со вкусом, в глазу у столь достойных и в меру одаренных; так смойте же и пелену с глаз Мудреца и Мецената, с глаз Праведника и Вельможи… с глаз тех, кто соблюдает свято неторопливость и учтивость.
 
 
 
Омойте же благоговенье у Вдохновителей на лицах, благорасположенье у Покровителей в сердцах и скверну велеречья на гстах публичных. Омойте руку тех, кто судит, кто карает, и ту, то саван шьет, и ту, которая младенца пеленает; увечных и слепых, Дожди, омойте стертые ладони и длань нечистую, что, подперев чело, как прежде грезит о поводьях и хлысте… с благословенья Вдохновителей своих и Покровителей своих.
 
 
 
Омойте памяти скрижали, где вся история народов: официальных актов своды, и
 
своды хроник монастырских, и многотомные анналы. Омойте хартии и буллы, Наказы
 
третьего сословья; статьи Союзов, тексты Пактов и манифесты лиг и партий; омойте, о Дожди, листы пергамента, велени и дести цвета стен больниц и богаделен, под цвет скелетам птиц или окаменелой кости… Омойте, о Дожди! омойте памяти скрижали.
 
 
 
Омойте же в душе людской живого слова дар людской: литые изреченья, святые
 
песнопенья, прекраснейшие строки, изящнейшие трофы. Омойте же в душе людей все
 
упоение элегий, кантилен; все упоение рондо и вилланел; и радость речи вдохновенной, омойте крылья Афоризма и ожерелья Эвфуизма  [221]; и жесткое науки ложе, и ложе царское мечты: в душе открытой, неуемной, в душе вовек непресыщённой омойте, о Дожди! высокий дар людской… в душе у тех, кто дарит миру творенья духа и ума».