Западноевропейская поэзия XХ века. Антология

  
ФИНЛЯНДИЯ
   
ЭЙНО ЛЕЙНО
 
 Эйно Лейно( Армас Эйно Леопольд Леннбом, 1878–1926). — Поэт, прозаик, драматург, переводчик. Стихотворения Эйно Лейно отличает невиданное до него в поэзии Финляндии богатство размеров, легкость, с которой он пользовался финским языком для выражения самых разнообразных чувств и состояний души, музыкальность, широта тем.
Основные сборники стихов: «Мартовские песни» (1895), «Сто и одна песня» (1898), «Священная весна» (1901) и др. Автор нескольких романов, повестей и рассказов, а также нескольких серий пьес, в том числе — пьесы на сюжет «Калевалы». Перевел на финский язык «Божественную Комедию» Данте, «Сида» Корнеля, «Федру» Расина, «Жертвопесни» и «Садовника» Тагора, произведения Гете, Шиллера, Гейне, А. Франса и др. На русском языке издана книга Эйно Лейно «Избранное» (1959), куда вошли стихи и пьесы.
  
СЕРДЦЕ
 
 Перевод с финского В. Брюсова 
 
 
1
 
 
«Сердце! Что пилишь?
 
Или четыре
 
Пилишь доски?
 
Будет меж ними
 
Сладостно мне почивать!»
 
 
 
«Режу железо,
 
Цепи ломаю,
 
Чтобы твой дух,
 
Волен, вознесся,
 
Волен — несчастный твой дух!»
 
 
2
 
 
«Сердце! Что шепчешь?
 
Или о дивной
 
К солнцу тропе,
 
Той, над горами,
 
К звездам далеких небес?»
 
 
 
«Песню пою я
 
Пропастей мрачных,
 
Смерти и мук,
 
Мук несказанных,
 
Песню о счастии гордых!»
 
 
  
ЭДИТ СЁДЕРГРАН
 
 Перевод со шведского И. Бочкаревой 
 
 Эдит Сёдергран(1892–1923). — Родилась в Петербурге; ее ранние стихи отмечены влиянием Гейне, а также К. Бальмонта и И. Северянина, позднее — Вильхельма Экелунда и немецких экспрессионистов. В свою очередь, личность Сёдергран и ее творчество уже в конце 1910-х годов оказали сильное влияние на современных ей финских поэтов, в том числе — на Эльмера Диктониуса. Ее поиски в области свободного стиха создали предпосылки для развития новой поэтики в Финляндии в 20-х годах, а с 30-х годов ее стихи играют важную роль в формировании новой поэзии Швеции.
  
СЕВЕРНАЯ ВЕС НА
 
 
 
Воздушные замки растаяли, как снега.
 
Грезы мои ушли, как вешние воды.
 
Ничего не осталось из того, что люблю —
 
только синее небо и редкие бледные звезды.
 
 
 
Тихо шевелится ветер в деревьях.
 
Пустота отдыхает. Вода не слышна.
 
Ель вековая не спит, и грезится ели —
 
белое облако поцеловала она.
 
 
  
ДВЕ ДОРОГИ
 
 
 
Не ходи больше старой своей дорогой,
 
там грязно;
 
проходят мужчины, они говорят об удаче,
 
глаза у них ненасытны,
 
а дальше на этой дороге лежит мертвая женщина,
 
и стервятники рвут на куски ее тело.
 
 
 
Ты ведь уже нашел другую дорогу,
 
там чисто;
 
проходят женщины в черном, они говорят о страданье,
 
и одинокий ребенок играет цветами мака,
 
а дальше на этой дороге бледный святой
 
попирает ногой побежденного им дракона.
 
 
  
НИЧЕГО НЕТ
  
 
 
Оставь, малыш, этого нет на свете,
 
повсюду бегущие рельсы, дымы, леса.
 
Где-нибудь в дальних странах
 
небо синей и на каменных стенах — розы,
 
или пальмы, а ветер теплей, чем у нас.
 
Ну и что?
 
Все равно ничего нет, кроме заснеженных елей.
 
Все равно ничего нельзя целовать от горячего сердца,
 
вот почему сердца остывают с годами.
 
 
 
Но ты мне ответил, малыш, что кровь у тебя пылает,
 
что смерть — лучше бесцветной жизни.
 
Смерть? А ты знаешь ее тошнотворный запах?
 
Знаешь, что смерть от своей руки — стократ тошнотворней?
 
 
 
Пока ты живешь, сумей полюбить ползучие дни болезни
 
и жгучие годы жажды —
 
они мгновении, как цветенье пустыни.
 
 
  
ЦЫГАНКА
 
 
 
Я цыганка, чужачка, я неизвестно откуда,
 
в темных руках принесла я карты и тайны.
 
Тянется день за днем, однообразно, пестро.
 
Упрямо смотрю я в лица людей:
 
знают они, что карты мои обжигают?
 
Знают они, что фигуры на картах — живые?
 
Знают они, что каждую карту мечет судьба?
 
Знают они, что у каждой карты, которая падает из моих рук, —
 
вереница значений, уходящая в бесконечность?
 
 
 
Никто не знает, что эти руки исступленно чего-то ищут.
 
Никто не знает, что эти руки давным-давно ниспосланы в мир.
 
Что эти руки знают на ощупь каждую вещь на земле,
 
но и во сне они тянутся, чтобы схватить.
 
Других таких рук нет на свете.
 
 
 
Эти странные хищные руки,
 
сильные, в кольцах, —
 
я их прячу под красным платком из упрямства или от скуки.
 
Эти темные очи глядят в бесконечной тоске.
 
Эти красные губы горят в негасимом огне.
 
Эти праздные руки вершат свое дело,
 
когда отблески зарева освещают черную ночь.
 
 
  
ДЕРЕВЬЯ МОЕГО ДЕТСТВА
 
 
 
Деревья моего детства стоят высоко над травой
 
и головами качают: «Что с тобой сталось!»
 
Стволы как упреки: «Тебе здесь не место!
 
Ты ведь была ребенком и должна знать все,
 
а не можешь справиться с пеленами болезни  [180].
 
 
 
Ты — человек, чужой и враждебный.
 
А ребенком ты говорила с нами,
 
и мудрыми были твои глаза.
 
Мы откроем тебе тайну твоей жизни.
 
Ключ ко всем тайнам — в малиннике на пригорке.
 
Будем хлестать тебя, сонную, по лбу —
 
очнись, полумертвая, хватит спать».