Королева Марго

Насколько речь Коконнаса была полна воодушевления и шутливости, настолько мольба Ла Моля была проникнута чувствительностью, пленительной силой и нежною покорностью.
Анриетта, внимательно слушавшая Ла Моля, оторвала глаза от него и устремила взгляд на Коконнаса, желая убедиться, соответствует ли выражение его лица любовным речам его друга. По-видимому, она была вполне удовлетворена; раскрасневшаяся, еле переводя дыхание, с улыбкой открывая два ряда жемчугов, оправленных в кораллы, она спросила:
– Это правда?
– Черт побери! – воскликнул Коконнас, завороженный ее взглядом и сгорая в том же огне, что и она. – Правда! О да, да, сударыня, истинная правда! Клянусь вашей жизнью! Клянусь моей смертью!
– Тогда подойдите! – сказала Анриетта и протянула ему руку, отдаваясь чувству, которое сквозило в томном выражении ее глаз.
Коконнас подкинул вверх свой бархатный берет и одним прыжком очутился рядом с герцогиней, а Ла Моль, повинуясь жесту Маргариты, призывавшей его к себе, обменялся дамой со своим другом, как в кадрили любви.
В эту минуту у двери в глубине комнаты появился Рене.
– Тише!.. – произнес он таким тоном, что сразу потушил все пламенные чувства. – Тише!
В толще стены послышался лязг ключа в замочной скважине и скрип двери, повернувшейся на петлях.
– Мне кажется, однако, – гордо заявила Маргарита, – что, когда здесь мы, никто не имеет права сюда войти.
– Даже королева-мать? – спросил ее на ухо Рене. Маргарита мгновенно устремилась к выходу, увлекая за собой Ла Моля; Анриетта и Коконнас, обняв друг друга за талию, бросились за ними, и четверо влюбленных улетели, как улетают от подозрительного шума прелестные птички, только что щебетавшие на цветущей ветке.
 
Глава 2
Черные куры
Обе пары исчезли как раз вовремя. Екатерина вставила ключ в замочную скважину второй двери, когда герцогиня Неверская и Коконнас сбегали по наружной лестнице, так что, войдя в комнату, она услышала, как заскрипели ступеньки под ногами беглецов.
Она пытливо осмотрела комнату и подозрительно взглянула на склонившегося перед ней Рене.
– Кто здесь был? – спросила она.
– Влюбленные, вполне довольные моим уверением, что они любят друг друга.
– Бог с ними, – пожав плечами, сказала Екатерина – Здесь больше никого нет?
– Никого, кроме вашего величества и меня.
– Вы сделали то, что я вам сказала?
– Это насчет черных кур?
– Да.
– Они здесь, ваше величество.
– Ах, если б вы были еврей! – пробормотала Екатерина.
– Я – еврей? Почему?
– Тогда вы могли бы прочесть мудрые книги, написанные евреями о жертвоприношениях Я велела перевести для себя одну из них и узнала, что евреи искали предсказаний не в сердце и не в печени, как римляне, а в строении мозга и в форме букв, начертанных на нем всемогущей рукой судьбы.
– Верно, ваше величество! Я слышал об этом от одного моего друга, старого раввина.
– Бывают буквы, – продолжала Екатерина, – начертанные так, что открывают весь пророческий путь, но халдейские мудрецы советуют…
– Советуют… что? – спросил Рене, понимая, что Екатерина не решается продолжать.
– Советуют делать опыты на человеческом мозге, как более развитом и более чувствительном к воле вопрошающего.
– Увы, ваше величество, вы хорошо знаете, что это невозможно, – сказал Рене.
– Во всяком случае, трудно, – заметила Екатерина. – Ах, Рене, если б мы об этом знали в день святого Варфоломея!.. Как это было просто!. При первой казни… Я подумаю об этом. Ну, а пока будем действовать в пределах возможного. Комната для жертвоприношений готова?
– Да, ваше величество.
– Пойдем туда.
Рене зажег свечу; судя по запаху, то сильному и тонкому, то удушливому и противному, в состав свечи входило несколько веществ Освещая путь Екатерине, парфюмер первым вошел в келью.
Екатерина сама выбрала нож синеватой стали, а Рене подошел к углу и взял одну из кур, вращавших своими золотистыми глазами.
– Какие опыты мы будем делать?
– У одной мы исследуем печень, у другой мозг Если оба опыта дадут один и тот же результат, значит, все верно, особенно, если эти результаты совпадут с полученными раньше.
– С чего мы начнем?
– С опыта над печенью.
– Хорошо, – сказал Рене.
Он привязал курицу к жертвеннику за два вделанных по его краям кольца, положил курицу на спину и закрепил так, что птица могла только трепыхаться, не двигаясь с места.
Екатерина одним ударом ножа рассекла ей грудь. Курица прокудахтала три раза, некоторое время потрепыхалась и околела.
– Опять три раза! – прошептала Екатерина. – Предзнаменование трех смертей.
Затем она вскрыла трупик курицы.
– И печень сместилась влево, – продолжала она, – как всегда, влево… три смерти и конец династии. Знаешь. Рене, это ужасно!
– Ваше величество, надо еще посмотреть, совпадут ли эти предсказания с предсказаниями второй жертвы.
Рене отвязал курицу и, бросив ее в угол, пошел за второй жертвой, но она, видя судьбу своей подруги, попыталась спастись и начала бегать по келье, а когда Рене загнал ее наконец в угол, взлетела у него над головой, и ветер, поднявшийся от взмахов ее крыльев, загасил чародейную свечу в руке Екатерины.
– Вот видите, Рене, – сказала королева, – так угаснет и наш род. Смерть дунет на него, и он исчезнет с лица земли… Три сына! Ведь три сына! – грустно прошептала она.
Рене взял у нее погасшую свечу и пошел зажечь ее в соседнюю комнату.
Вернувшись, он увидел, что курица спрятала голову в воронку.
– На этот раз криков не будет, – сказала Екатерина, – я сразу отрублю ей голову.
В самом деле, как только Рене привязал курицу, Екатерина исполнила свое обещание и отрубила голову одним ударом. Но в предсмертной судороге куриный клюв три раза раскрылся и закрылся.
– Видишь! – сказала Екатерина в ужасе. – Вместо трех криков – три вздоха. Три, все время три! Умрут все трое. Все эти души, отлетая, считают до трех и кричат троекратно. Теперь посмотрим, что покажет голова.
Екатерина срезала побледневший гребешок на голове птицы, осторожно вскрыла череп, разделила его так, чтобы ясно были видны мозговые полушария, и стала выискивать в кровавых извилинах мозговой пульпы что-нибудь похожее на буквы.
– Все то же! – вскрикнула она и всплеснула руками. – Все то же! И на этот раз предсказание яснее, чем когда бы то ни было! Посмотри!
Рене подошел.
– Что это за буква? – спросила Екатерина, указывая на сочетание линий в одном месте.
– Г, – ответил флорентиец.
– Сколько их? Рене пересчитал.
– Четыре! – сказал он.
– Вот, вот! Все так!.. Я понимаю – Генрих Четвертый! О, я проклята в своем потомстве! – отшвырнув нож, простонала она.
Страшна была фигура этой женщины, сжимавшей окровавленные руки, бледной как смерть, освещенной зловещим светом.
– Он будет царствовать, будет царствовать! – сказала она со вздохом отчаяния.
– Он будет царствовать. – повторил Рене, погруженный в глубокую задумчивость.
Однако мрачное выражение быстро исчезло с лица Екатерины при свете какой-то новой мысли, видимо, вспыхнувшей в ее мозгу.
– Рене, – сказала она, не оборачиваясь, не поднимая головы, опущенной на грудь, и протягивая руку к флорентийцу, – была ведь какая-то ужасная история, когда один перуджинский врач отравил губной помадой и свою дочь, и ее любовника – обоих вместе!
– Была, сударыня.
– А кто был ее любовником? – все время думая о чем-то, спросила Екатерина.
– Король Владислав:
– Ах да, верно! – прошептала Екатерина. – А вы не знаете подробностей этой истории?
– У меня есть старинная книга – там есть рассказ об этом, – ответил Рене.
– Хорошо, пройдем в другую комнату, и вы мне дадите эту книгу почитать.
Оба вышли из кельи, и Рене запер за собой дверь.
– Ваше величество, не прикажете ли совершить новые жертвоприношения? – спросил флорентиец.