Карло Гольдони. Комедии_Карло Гоцци. Сказки для театра_Витторио Альфьери. Трагедии

Действие происходит в Пекине и его предместьях. Все действующие лица носят китайскую одежду, кроме Адельмы, Калафа и Тимура, одетых по-татарски.
  
Действие первое
 
 
Вид на городские ворота в Пекине, утыканные поверху железными копьями, на которые кое-где насажены бритые головы.
 
  
Явление первое
 
 
Калаф, входящий из-за кулисы; затем Барах.
 
Калаф
 
 
Мне и в Пекине удалось найти
 
Приветливую душу.
 
 
Барах
(выходя из города)
 
 
Быть не может!
 
Кого я вижу? Принц Калаф! Он жив?
 
 
Калаф
(с удивлением)
 
 
Барах!
 
 
Барах
 
 
Мой принц…
 
 
Калаф
 
 
Ты здесь!
 
 
Барах
 
 
Вы здесь! Вы живы!
 
 
Калаф
 
 
Молчи! Не выдавай меня, прошу!
 
Но расскажи: как ты попал сюда?
 
 
Барах
 
 
Когда под Астраханью ваше войско
 
Не устояло, и ногайцы, дрогнув,
 
Бежали, и свирепый хорезмийский
 
Султан, насильник дикий и захватчик
 
Державы вашей, начал все кругом
 
Опустошать, я, раненный и скорбный,
 
Укрылся в Астрахань. Там я узнал,
 
Что царь Тимур, родитель ваш, и вы
 
Погибли в сече. Я, пролив слезу,
 
Помчался во дворец спасать Эльмазу,
 
Родительницу вашу, но напрасно!
 
Меж тем неистовый султан Хорезма,
 
Никем не отражаемый, вступил
 
С войсками в Астрахань. Пришлось и мне
 
Бежать из города. Так после долгих
 
Скитаний я добрался до Пекина
 
Под видом персиянина Хассана.
 
Здесь повстречался я с одной вдовой,
 
Измученной несчастьями. Я ей
 
Помог советами, помог деньгами,
 
Продав свои алмазы, и поправил
 
Ее дела. Она мне приглянулась;
 
Я тронул сердце ей; мы поженились;
 
Однако даже для моей супруги
 
Я — персиянин, именем Хассан,
 
А не Барах. У ней я и живу,
 
Бедней, чем был когда-то, но сейчас
 
Я счастлив, потому что принц Калаф,
 
Мной вскормленный, как сын родной, средь мертвых
 
Оплаканный, явился мне живым.
 
Но как же так? И как вы здесь, в Пекине?
 
 
Калаф
 
 
Барах, не называй меня. В тот день,
 
В тот грозный день разгрома, мы с отцом
 
Вернулись в Астрахань. Взяв во дворце
 
Ценнейшие каменья и одевшись
 
Крестьянами, родители мои,
 
Эльмаза и Тимур, и я бежали.
 
Скрываясь от людей, мы шли в пустынях
 
И в диких скалах. Боже мой, Барах,
 
Как много бед, как много мук снесли мы!
 
В горах Кавказа мы попались в руки
 
Грабителям {48}, и только жизни наши
 
Нам вымолить слезами удалось.
 
Нам спутниками были голод, жажда
 
И всякие невзгоды. Я нередко
 
Нес на плечах то старика отца,
 
То мать мою несчастную, и так
 
Мы продолжали путь. Я сотню раз
 
Удерживал родителя, который
 
Хотел с собой покончить, и не реже
 
Мать к жизни возвращал, когда она
 
Лишалась чувств от слабости и горя.
 
Так мы достигли города Яика.
 
Там, у дверей мечетей, горько плача,
 
Я со стыдом просил о подаянье,
 
По улицам и лавкам собирая
 
Сухие корки, мелкую деньгу,
 
Я кое-как кормил отца и мать.
 
Вдруг новая беда. Бесчеловечный
 
Султан Хорезма, не желая верить
 
Молве о том, что мы давно погибли,
 
Затем что трупов наших не нашли,
 
Назначил богатейшие награды
 
За наши головы. Он разослал
 
Монархам письма с просьбой разыскать нас.
 
Причем давал точнейшие приметы.
 
Ты знаешь сам, как все его страшатся.
 
Ты знаешь, что низложенный монарх
 
Жалчей и подозрительней, чем нищий,
 
И что такое польза государству?
 
Благоприятный случай мне открыл,
 
Что царь Яика отдал приказанье
 
Негласно нас искать по всей столице,
 
Я бросился к родителям моим,
 
Я умолял их скрыться. Мой отец
 
Рыдал, рыдала мать. Они искали
 
Объятий смерти. Друг мой, нелегко
 
Отчаянные души успокоить,
 
Напоминая им веленья неба
 
И умоляя. Все же мы бежали,
 
Для новых мук, для новых бед, для новых
 
Терзаний…
 
 
Барах
 
(плача)
 
 
О, довольно, господин мой!
 
Нет, нет, вы разрываете мне сердце!
 
Тимур, мой царь, с супругою и с сыном
 
Так бедствует! Державная семья,
 
Всех доблестней, мудрей, великодушней,
 
В такой нужде! Но живы ли, скажите,
 
Мой царь, его супруга?
 
 
Калаф
 
 
Да, Барах,
 
Да, оба живы. Расскажу тебе,
 
Какой плачевной может стать судьба
 
Тех, кто рожден в величье. Мощный дух
 
Все должен вытерпеть. Он должен помнить,
 
Что пред лицом богов цари ничтожны
 
И только стойкостью и послушаньем
 
Небесной воле человек велик.
 
И вот пришли мы в Хорасан {49}, где правил
 
Царь Хейкобад, Я во дворец к нему
 
Пристроился на черную работу,
 
Чтоб прокормить родителей моих.
 
Адельма, дочь царя, меня жалела,
 
И я сказал бы — это было больше,
 
Чем просто жалость. Взор ее как будто
 
Угадывал, что родом я знатней,
 
Чем был по виду. Вдруг ее отец.
 
Обижен чем-то, начал воевать
 
С пекинским богдыханом Альтоумом.
 
В народе говорили всякий вздор
 
Насчет того, чем вызвана война.
 
Одно я знаю твердо: Хейкобад
 
Был побежден, разгромлен, вся семья
 
Его истреблена и дочь Адельма
 
Утоплена в реке. Таков был слух.
 
Пришлось и нам бежать из Хорасана
 
От ужаса войны и от погрома.
 
С большим трудом мы добрели в Берлас,
 
Раздетые, босые. Что еще
 
Могу сказать? Отца и мать мою
 
Четыре года я кормил кой-кок,
 
Таская на спине мешки, баулы
 
И всевозможный непосильный груз.