Классическая драма Востока

А! Ты — предатель, негодяй! Самый последний подонок, самый грязный бродяга, пария, и тот не станет так топтать и бить ногами других людей. А ты, кого ты избиваешь без всякой пощады? Больную сестру? Почтенного Токубэя? Ты что же, забыл, что Токубэй-доно  [353]тебе отец?
 
 
Ты знаешь сам: нога,
 
Которой ты посмел пинать отца,
 
Сгниет, отвалится!
 
Ты, изверг, знаешь.
 
Что молния с небес
 
Тебя испепелит!
 
Ком грязи, камень
 
Бездушный вместо сердца у тебя!
 
Иные
 
Рождаются на свет слепыми,
 
Уродами,
 
Без глаз, без рук, без ног,
 
И все ж душа
 
У них — живая, человечья.
 
Чем согрешила я,
 
Когда тебя в своем носила чреве?
 
Что совершила я дурного,
 
Что ты родился извергом? Какой
 
В тебя вложила — я сама! — порок?
 
Ах, почему в твоей груди
 
Не бьется человечье сердце?
 
Я — виновата! Я боялась,
 
Что люди скажут:
 
"Вот видите:
 
О-Сава,
 
Она вторично вышла замуж —
 
И охладела к мальчикам своим!"
 
И чересчур тебя я баловала!
 
С тебя я не спускала глаз, тряслась,
 
Как скряга над сокровищем своим,
 
И это было к худу для тебя.
 
Ты лезвием дурного поведенья
 
Куски от сердца матери срезал!
 
Да-да! Вот только что, на днях,
 
Еще недели не прошло, —
 
Ты лгал мне,
 
Что дядя твой — Мориэмон — присвоил
 
Чужие деньги, деньги господина,
 
 
три каммэ серебра с лишком, и что его надо спешно выручать… Какой гнусный обман! Я встретила твоего старшего брата Тахэя, и он показал мне собственноручное письмо Мориэмона… И вот что стоит в письме: твое буйное поведение по дороге в Нодзаки опозорило его в глазах других самураев. Что же теперь ему остается делать? Или прибегнуть к харакири, покончить с собой, или — жалчайшая судьба! — оставить службу у своего господина, стать ронином, — и приехать сюда, в Осака! Вот как обернулось дело: твоя наглая ложь вышла наружу. А вот если бы я полностью поверила тебе и еще несколько дней назад все твои россказни передала Токубэю, он был бы вправе заподозрить меня в сговоре с тобой! И как тяжко я согрешила бы против своего мужа!
 
 
Куда б я ни пошла, —
 
В соседний дом,
 
В далекое предместье, —
 
Повсюду в городе я слышу
 
Дурные слухи о тебе!
 
И хоть бы раз один
 
Хоть кто-нибудь
 
Обмолвился бы добрым словом!
 
И каждый раз,
 
Ты словно отрубаешь
 
Часть сердца моего!
 
Беспутный сын,
 
Ты пьешь по капле кровь мою!
 
 
 
Исчадье ада!
 
Ты мне не сын!
 
Ты — изверг! Ни минуты
 
Ты не останешься здесь, в нашем доме.
 
Прочь с глаз моих! Прочь! Прочь!
 
Тебя наследства мы лишаем! Прочь!
 
 
 Рассказчик 
 
 
 
Она его колотит,
 
Но силы нет в ее руках…
 
Бьет кулаком
 
И кулаком же отирает слезы…
 
 
 Ёхэй 
 
 
Как! Мне уйти
 
Отсюда? Из родного дома?
 
Мне некуда идти!
 
 
 О-Сава 
 
 
О-о, ступай,
 
Ступай к той потаскухе,
 
С которой спутался! Ну! Поскорей!
 
Да пропади ты пропадом!
 
 
 Рассказчик 
 
 
О-Сава
 
Хватает коромысло от весов
 
И, угрожая тащит
 
Ёхэя за руку —
 
И хочет вытолкнуть из дома.
 
 
 О-Кати 
 
 
Нет, мама! Так нельзя!
 
Нет! Если брата выгоните вон,
 
Наследства не приму,
 
Я не хочу наследства!
 
О, лучше я умру!
 
Простите брата! Умоляю!
 
Простите!..
 
 
 Рассказчик 
 
 
И она
 
Хватает руки матери,
 
Пытаясь помешать расправе.
 
 
 О-Сава 
 
 
Оставь меня!
 
Ложись в постель!
 
Ну что ты в этом деле понимаешь?
 
Э, Токубэй-доно!
 
Что вы без толку
 
Таращите глаза?
 
Кого боитесь вы?
 
Ну, помогите выгнать наглеца!
 
О, злость меня берет! Сама,
 
Сама наколочу его —
 
И выставлю из дома!
 
 
 Рассказчик 
 
 
Она размахивает коромыслом
 
И хочет
 
Удар обрушить на Ёхэя.
 
Однако сын
 
Отскакивает ловко
 
И с силой вырывает коромысло
 
У матери,
 
Из слабых рук ее.
 
 
 Ёхэй 
 
 
Ну, если так, мамаша,
 
Я этим коромыслом
 
И сам сумею крепко угостить.
 
 
 Рассказчик 
 
 
И он безжалостно
 
Колотит мать!
 
Но Токубэй
 
Проворно налетает на Ёхэя.
 
Один рывок —
 
И коромысло
 
Уже в руках отца.
 
Он бьет им пасынка.
 
Шесть-семь ударов.
 
Он не дает Ёхэю
 
Дыхание перевести.
 
Как страшен Токубэй!
 
Его лицо
 
Пылает гневом. Но потоки слез
 
Текут из глаз его…
 
 
 Токубэй.О-о! Кукла из дерева, из глины, если только вдохнуть в нее живую душу, и та была бы человечней тебя! Но ты… ты!.. О, если есть у тебя уши, слушай! Я, Токубэй, я числюсь твоим отцом. Но все еще ты — для меня — сын моего хозяина! Вот почему я пальцем не тронул тебя, не сопротивлялся, когда ты топтал меня ногами. Но когда ты стал бить свою мать… когда ты осмелился поднять руку на нее, носившую тебя в своем чреве… Нет!.. на это я не мог смотреть равнодушно, со стороны…