Люди огня

Я вспомнил свои перелеты с Енохом, потом с Тейяром и с Иоанном. Что это, как ни взятка? Почему обязательно деньгами: можно жизнью, можно спасением.
— Моя карточка осталась в Яффе.
— Ее все равно было бы невозможно легализовать. Слишком заметный счет. Так что вы мне хотели сказать?
— Месье Плантар… — я поколебался, как к нему обращаться. «Государь» — слишком подобострастно, да и какой он мне государь! Мой государь по-прежнему Эммануил с ним я или против него. «Месье Плантар» — тоже не идеальный вариант. Так обращаются к свергнутым властителям: «Вдова Капет», «гражданин Романов». Но ничего лучше не приходило в голову. Я проследил за его реакцией. Нормальная реакция, то есть никакой.
— Месье Плантар, кажется, я знаю, где Копье.
    
Глава третья
Прошел месяц. Мы с Жаном как-то незаметно перешли на «ты». Наша дружба с Марком началась со взаимного неприятия, нарождающаяся дружба с Плантаром — со взаимной вражды. Но я понимал, что Жан не заменит мне Марка, не говоря уже об Эммануиле.
Мы с Жаном ближе по уровню образования, правда, он гуманитарий и носит старомодный титул «Магистр искусств». Но вначале нас связывала только любовь к французскому вину. Такового здесь не водилось, одно дешевое местное и только для причастия. То есть мне пришлось стать совершенным трезвенником и предаваться с Жаном ностальгическим воспоминаниям о Бордо и Шабли. Хотя, честно говоря, отсутствие кофе я переживал гораздо острее.
С мессой был полный облом. Мне по-прежнему становилось плохо, и я уходил задолго до начала причастия. Меня не удерживали, за что я был благодарен.
Не знаю, доставалось ли Плантару причастное вино. У нас в колледже во время причастия на край престола ставили чашу с вином: «подходи, кто смелый!» Жан был человеком безусловно храбрым, раз осмелился появиться без знака в Соборе Парижской Богоматери, но здесь нужна другая храбрость. Я подозревал, что он ведет столь же трезвый образ жизни, что и я.
За месяц я перезнакомился с Плантаровыми сподвижниками. Рыцари Грааля. Тусовка многонациональная и весьма аристократическая. Был даже один русский. Дмитрий Раевский. Граф. Тот самый парень, что первым заметил меня на мессе в Яффе. При встречах я улыбался ему несколько теплее, чем остальным, и пару раз мы с ним предавались совместным воспоминаниям о любимой родине. Марка он напоминал только на первый взгляд. Те же черные волосы, военная выправка и прямота суждений. Как и Марк, он играл на гитаре, правда, аккордов знал раз в пять больше и тексты предпочитал посложнее. Но изысканные манеры и правильная речь, полностью лишенная брани, практически сводили на нет это сходство.
Близко мы не сошлись. Всякий раз, когда я обращался к Плантару по имени, он просто выходил из себя.
— Господин Болотов, вы хоть понимаете, с кем разговариваете?
— По крайней мере, не с Люцифером. И не с Богом.
— Дима, оставь! — одергивал Жан. Он старательно выговаривал «Дима», но все равно получалось с чудовищным французским акцентом.
— Да, государь, простите.
Другим интересным персонажем был колоритный усатый чех по имени Вацлав. Он, несомненно, тоже был аристократом, но внешне это никак не проявлялось. Рост под два метра, здоровенные плечи и вечная трубка в зубах. Типичный казачий атаман.
Из остальных мне запомнился австриец Франц, любивший говорить, что он именно австриец, а не немец, и Плантаров соотечественник по имени Мишель. Было еще несколько французов, с которыми я почти не общался.
Рыцари Грааля. Ни один из них в подметки не годился д'Амени. Или просто я не смог сойтись с ними ближе. Скорее последнее. Меня окружала стена отчуждения, как чумного или прокаженного. Я так и не научился говорить об общине «мы». Я говорил «они». Жан оказался из них самым милосердным.
Мы сидели у костра недалеко от входа в пещеру, похожего на жерло печи. Багровое небо. Оно теперь всегда такое: рассвет, закат или полдень. И только ночью тьма без звезд или кровавая луна сквозь струи пепла.
Дима играл на гитаре что-то классическое. Потом сменил музыкальную тему и запел. Низкий с хрипотцой голос:
 
 
 
У белых ангельских врат
 
Целует солнце луну.
 
Зачем мне, любимая врать?
 
Я видел эту страну.
 
Я падал в эту траву,
 
Высокую, до бедра,
 
Где шьет небесам канву
 
Веселый звон комара.
 
Я вернулся, Господи, в руки Твои,
 
Встречай! [94]
 
 
Они уже не боялись зажигать костры. Вечные сумерки, холод. Да и Эммануилу не до систематической ловли «погибших». Две недели назад отложились Североамериканские Штаты, потом Южная Африка и Скандинавия. От Эммануиловой Империи методично отламывались кусочки по краям. Штаты и были полунезависимы. Об отделении они тоже не объявляли, просто прекратили отчисления в бюджет. Эммануил готовил карательную экспедицию.
Почему так долго? Дварака по-прежнему лежала на восток от Иерусалима и только ждала своего часа. Почему он медлит? Устал, растерял силы? Две недели, как это случилось. Раньше он был скор на расправу.
— Медлить больше нельзя, — сказал Жан. — Копье должно быть у нас. В подземный храм можно проникнуть через верхний.
Я пересказывал ему «Евангелие от Марка», но видно он не все услышал.
— Даже, если вы сможете проникнуть под алтарь в Колодце Душ, в чем я сильно сомневаюсь, там внизу вас встретят минимум тридцать шесть бессмертных воинов, каждый из которых стоит десятерных. Ты намерен провести в Храм отряд из трехсот шестидесяти человек? При всем честном народе?
— Не при всем честном народе, а ночью. И не триста шестьдесят воинов, а гораздо меньше.
— Это безрассудство.
— Это храбрость. Трусов не держим. Трусость, Пьер, — это форма язычества. В этом мире никого не стоит бояться, кроме Бога, а он на нашей стороне.
— Ты верблюда-то привязывай! [95] — усмехнулся я.
— Привяжем верблюда. Кстати, ты можешь остаться здесь. Я понял дорогу.
— В нижнем храме я не был, это так, зато строил верхний. Я там получше вас сориентируюсь.
Жан печально улыбнулся: «Ты ко всему прочему еще и строил верхний Храм!» Но вслух сказал:
— Хорошо.
— Только вы уж привяжите меня к какой-нибудь мачте, а то Эммануил действует на меня, как сирены.
— Привяжем.