Апостолы

— Любуюсь тобой, Пьетрос. Огонь веры в глазах… Есть метод. Он доступен для любого, принесшего присягу. Легкое жжение в знаке при телесном контакте с любым другим верным. Не так остро, как с воскресшими, но вполне заметно.
— Господи! Мы потеряли почти три недели! Почему вы не сказали об этом сразу?
— Потому что тогда ты не применил бы тех методов, на которые решился только сегодня, ты бы не вел следствие с таким азартом, ты бы отпустил всех монахов, задержанных в аэропортах, ты бы не проверял всех влиятельных граждан. И тогда бы мы проиграли, потому что изменить может и обладатель подлинного знака. Это очень тяжело психологически, но возможно. Я не отнимаю у вас свободу.
Я молчал.
— А теперь, я знаю, что ты не остановишься, — сказал Господь. — Поручи тотальные проверки полиции и всем, кого вы уже проверили. Разошли инструкции. Пусть арестовывают всех неприсягнувших и, тем более, обладателей поддельных знаков. А сам продолжай следствие. Подождем еще недельку. Потом объявим всех неприсягнувших вне закона.
Я вздрогнул.
— Успокойся, Пьетрос. Занимайся делом.
Утром мне позвонил Цуда.
— Хасэгава сознался. Бумага была подписана Ансельмо Гоцци, бывшим провинциалом ордена [84].
— Арестовали?
— Нет. Ансельмо Гоцци был отозван в Рим.
— Когда?
— Три недели назад.
— Почему его сняли?
— Официальное объяснение: хотели поставить местного.
— Поставили?
— Да. Новый провинциал Ямагути Итиро, с Кюсю.
— С вами приятно работать, господин Цуда.
— Спасибо. Хасэгаву выпускаем?
— Нет. Обойдется. Пусть еще посидит.
Я поручил моему секретарю связаться со всеми отделениями святейшей инквизиции, управлениями полиции всех провинций Империи и всеми органами контрразведки и объявить всеимперский розыск. Ответ пришел через пять часов. Ансельмо Гоцци был арестован в Мадриде, Испания. Только теперь я начал понимать, какая махина мне подвластна.
Я заканчивал рекомендации по допросам иезуитов, когда зазвонил телефон. Сии рекомендации надо было разослать по всем отделениям инквизиции, особенно, в Европу. Здесь, в Японии, мы лишь случайно поймали самый кончик хвоста этой змеи. Я был в этом уверен. Не иначе, анаконда. Тайные приказы, уводящие часть иезуитов в другое подчинение. Какое? Кому? Вот оно — разделение ордена!
Я поднял трубку. Всего лишь секретарь.
— К вам Юкио Мисима, сэнсей.
Гм… Все никак не привыкну к обращению. Чего это от меня потребовалось сему «Национальному сокровищу»?
— Чем обязан? — я с любопытством смотрел на Нобелевского лауреата.
Маленький японец с горящим взглядом бессмертного.
— Я хочу предложить вам свою помощь.
— С чего бы это? Извините, странно для бывшего заговорщика.
— Вы когда-нибудь умирали, Болотов-сан?
— У меня еще все впереди, — усмехнулся я.
— Это переворачивает многие представления.
Не люблю связываться с боевичками любой масти и расцветки. Довольно с меня «Детей Господа» (а также его «Псов») и господ юйвейбинов!
Впрочем, Мисима все-таки образованный человек… Хм, образованный! Умник отличается от профана вовсе не большим милосердием. Только другим характером преступлений. Там, где простец убьет спьяну соседа, умник вырежет десятую часть населения страны, и все ради высокой идеи. Образованные люди редко попадают в криминальную хронику не потому, что не совершают преступлений. Просто, их преступления называют «политикой» или «бизнесом».
Но и пренебрегать этой армией не стоит. Пригодится воды напиться. Если только воды!..
— Господин Мисима, через неделю все, не принесшие присягу Господу, будут объявлены вне закона. У ваших ребят появится много соблазнов. Держите их в узде. Пусть просто сдадут виновных инквизиции (интересно, куда я их дену, все уже под завязку!) мне бы не хотелось погромов.
— У меня очень дисциплинированные подчиненные.
— Надеюсь, — без особой надежды протянул я.
Утром пришло сообщение слишком ужасное и неожиданное. Ансельмо Гоцци покончил с собой в Мадридской тюрьме, не дождавшись экстрадиции в Японию. Невозможно! Я бы еще поверил, если бы это был японский иезуит. Ну ладно, национальные традиции! Но Ансельмо Гоцци — итальянец. Да, в жизни человека могут быть патовые ситуации, когда лучший выход — смерть, но у христианина нет этого выхода.
Помогли?
Может быть и нет. Иезуиты — мастера казуистики. Придумали другую трактовку. В конце концов, что им Августин! Он проповедовал против массовых самоубийств христиан, стремившихся побыстрее встретиться с Богом. Он не имел в виду случаи альтруистических самоубийств. Ансельмо Гоцци хотел обезопасить орден от разоблачения.
На улице шел мелкий дождь, оставляя тонкие короткие следы на стеклах. Как ссадины. Я раздвинул седзи. Внутренний дворик. Видно, как деревья растут из земли. Дождь стучит по листьям. Холодный влажный воздух. Я вздохнул полной грудью.
Нет, это не охладит мою голову. Я не умею вовремя встать из-за зеленого стола. Хотя моя игра в последнее время слишком напоминает охоту за призраками.
Я вернулся в кабинет, к телефону.
— Подготовьте приказ об амнистии. Да, я выпускаю всех мелких преступников. Да, кроме убийц.
Мне очень не хотелось этого делать, особенно перед объявлением вне закона неприсягнувших. Но заговорщики сейчас важнее. Я их найду, даже, если придется арестовать все христианские ордена!
— Не забудьте заставить их принести присягу перед тем как выпустить. Не принесут — не выпускайте.
Я положил трубку, и почти сразу раздался звонок.
— Господь требует к себе? Иду!
На Эммануиле была белая хламида с золотой оторочкой и золотым поясом. Волосы распущены. Он чертовски напоминал Христа с церковной фрески, где он выходит навстречу верующим, неся на длинном и тонком, как осиное жало, древке белое знамя с крестом.
Господь сделал мне знак.
— Пойдем!
Я промолчал. Я потерял дар речи. Я просто последовал за ним.
Мы не пошли по лунному лучу прямой дорогой в рай. Мы сели в «Линкольн», и это несколько развеяло очарование.
— Я объявил амнистию, — тихо сказал я.
— Я знаю.
— Мне кажется, что это грех.
— Я уже взял на себя все ваши грехи.
— Куда мы едем?
Он отвернулся к окну, к дождевым следам-ссадинам. Мы приближались к городской тюрьме.