Близкие люди

Антонина знает.
В тот первый раз – ей было лет двенадцать – когда матушка взяла Антонину с собой, она не просто испугалась. Она буквально онемела от ужаса, утратив способность дышать и двигаться.
Серая пыльная равнина.
Серое пыльное небо.
Матушка, превратившаяся вдруг в старуху, тоже серую и пыльную, почти сроднившуюся с этим миром.
Антонина закашлялась, и там, и сейчас, чувствуя, как выходит из легких муть.
– С-спасибо, – холод не пропал, но отступил.
– Не возвращайся туда больше без особой нужды, – сказала дива, вытирая руки полотенцем, что валялось на столе. И руки были чистыми, а вот полотенце съежилось, поблекло, будто разом состарившись.
Да, тот мир берет не только жизнь, но и время.
– Я… постараюсь.
И быть может, у нее получится.
– Постарайся. Иначе умрешь, – это было сказано на редкость спокойно, равнодушно даже. Антонину не пытались испугать, отнюдь, ее просто ставили в известность.
И Антонина поверила.
– Сколько… мне осталось?
– Понятия не имею, – дива вернулась в свое кресло, села, подтянув ноги к груди, обняла себя за колени. И уже иным, извиняющимся тоном, продолжила. – Я многого не знаю и не умею, и вообще слабая… так получилось.
Наверняка, у нее своя собственная история. У всех есть собственная история разной степени поганости, это Антонина уже знала. Как знала и то, что чужие истории ее большею частью не касаются, во всяком случае тогда, когда не имеют отношения к работе.
– Но я чувствую иное. И мертвое тоже. Ты питала своей силой того, кто ушел.
Питала.
И повезло, что он все-таки ушел. Относительно глубины родительских чувств Отвертки Антонина иллюзий не питала. Она вообще довольно рано с иллюзиями рассталась.
– Не ной, – матушка отвесила затрещину. – Тебе всего-то нужно пройти по тропе, взять шкатулку, которую я показывала, и вернуться. Бояться нечего. Пелена мира сотрет все заклятья…
…и Антонина шла.
Дрожала.
Ненавидела себя за то, что слишком слаба, недостойна матери, никогда ничего не боявшейся, и шла. И добралась до той комнаты, где стояла шкатулка, взяла ее и вернулась.
В шкатулке обнаружились двадцать пять рублей и простенькие серьги.
– А теперь верни все, как было, – матушка смотрела спокойно.
– Но…
– Не спорь.
…тренировка.
Теперь Антонина понимает это, как и то, что в комнате и вправду было безопасно. Ее, эту комнату, и выбрали целью именно потому, что ничего-то там не могло навредить Антонине.
Но это она знает теперь.
…может, и вправду уехать? Собраться и… плевать на перстень, который вцепился в палец, явно не желая с ним расставаться.
И на долги плевать.
Отца убили?
У нее никогда не было отца, а Отвертка… с ворами всякое случается, даже с теми почтенными, чье слово само по себе закон. Она вовсе не должна в это ввязываться.
Рисковать собой.
Чего ради?
Кого?
– Не знаю, как, но это связано с тобой, – Антонина все-таки не выпустила шаль из рук. Холод отступил, но и тепла в комнате не прибавилось. Ноябрь все-таки. Серый. Стылый.
Мерзкий.
– Что именно?
– Все… я вожу разные вещи. Для разных людей. Выполняю просьбы. Маленькие…
– Не совсем…
– Не совсем, – не позволила Антонина договорить и добавила. – Со словами следует обращаться осторожно, ведь никогда не знаешь, кто их услышит.
Дива чуть склонила голову.
– Завтра я уйду. Скорее всего. Но сегодня… – она стиснула кулак. – Сегодня пришло время раздать долги.
И тут же, преобразившись, вернув Тонечку, которая почти исчезла, жалобно попросила:
– Поможешь платье выбрать? Я прямо не знаю, какое лучше?
Она вытащила из шкафа два, которые первыми попались под руку, все равно одинаково нелепы и Антонина с удовольствием избавилась бы от обоих. Но Тонечка держала вешалки перед собой.
– Тебе и вправду это надо? – поинтересовалась дива.
– Когда маска дает трещину, удержать ее сложно. С каждой минутой сложнее, – Антонина положила платья на кровать. Пожалуй, вот то, розовое, по-девичьи милое. И к нему прическу с локончиками, надо будет дождаться, когда Калерия снимет кастрюлю со свеклой и успеть сунуться с бигудями. Или вместе с Ниночкиными в одну кастрюлю кинуть? Ниночка предпочитает тонкие косточки, с резинкою, а вот у Тонечки хорошие, толстые.
Антонина попыталась удержать правильные мысли, но те вдруг показались глупыми.
– Тот человек, просьбы которого я исполняла, недавно умер.
– Ты с ним разговаривала?
– Да. Он просил позаботиться о тебе с дочкой. Я попытаюсь, но… многого не обещаю. Я привыкла думать за себя, а уж с другими… так что извини, если не выйдет.
– Ничего.
– Держись поближе к магу, он хоть и кажется хилым, но, поверь, такие куда опаснее боевиков. И в обиду тебя не даст.
– Наверно.
– Точно, – Антонина погладила накрахмаленную юбку, мысленно отметив, что и утюг разогреть следует, и что не только ей, стало быть, на кухне опять очередь образуется. И надо бы поспешить. – Ты ему нравишься. По-настоящему.
И он ей, иначе не смутилась бы.
Дивы, оказывается, краснеют.
Странно, но эта мелочь вдруг привела Антонину в замечательное расположение духа. Надо же, дивы и краснеют…
…когда дива ушла, Антонина забралась в кресло и обняла себя, как не делала давно, понимая, что смысла в этих вот объятьях нет. Но вдруг отчаянно захотелось вернуться в детство, в ту комнатушку на безымянной улице. Улицах. Улицы менялись, матушка никогда надолго не оставалась на одном месте, повторяя, что это опасно, так что да, улицы менялись, а вот комнатушки походили одна на другую…
И почему вспомнилось вдруг?
Тот медведь с глазами-пуговицами, с засаленной шерстью, но теплый и родной, который путешествовал по миру с Антониной, а потом взял и потерялся. Кажется, как раз после ее возвращения?
Или ухода?
Не важно. Главное, медведя не стало, а с ним ушло и то детство, которое у не было. Вернуться бы… она бы точно не стала бросать свою дочь по вечерам, да и по ночам тоже… и вообще… она никогда бы не вывела ее на пыльную дорогу, заставляя идти по ней, свыкаться с уродливым окружением его.
Не стала бы учить лжи.
И лицам-маскам, среди которых легко потеряться.