Юся и эльф. Все любят котиков

– Угу.
Я замкнула линию первого контура и смахнула пот со лба. Оставалось еще три, включая руны, которые следовало выписывать особо аккуратно, ибо договор договором, а возможность подгадить демон не упустит.
Он оскорбился, но как-то… вяло.
Да и вовсе в последнее время демон вел себя не совсем так, как полагалось существу могущественному и при том весьма близкому к обретению свободы.
Заболел, что ли?
И если так, то что делать?
…целителя?
Это он шутить пытается? Если так, то хорошо, значит, живой, а с остальным как-нибудь сладим. Может, он тоже волнуется. Шутка ли, столько лет существовать между мирами, да… это не жалость, нечего оскорбляться. Между жалостью и сочувствием есть разница.
Мне тетушка говорила.
Второй круг, как ни странно, дался легче первого. То ли рука вспомнила изрядно подзабытый навык, то ли просто приспособилась. В конечном итоге ничего-то сверхсложного в нынешней рунописи не было. Много? Это да. Сложно… мастер Гримм, помнится, весьма любил давать что-то этакое, хитровывернутое, чтобы с двойным подтекстом и особым начертанием надстрочных символов.
Я выдохнула и, оглядев круг, – мастер Гримм не сказать, что похвалил бы, и отнюдь не из-за полной незаконности его, но в силу некоторой кривоватости и неоднородности толщины линий – почесала кончик носа.
– Не получилось? – встрепенулся Эль.
– Если бы…
Круг, конечно, был далеко не шедевром искусства начертательной магии, но все же грубых ошибок я не видела, а некоторая неравномерность толщины линий была вполне допустима. Руны и вовсе удались.
– Еще нужно. Кое-что…
И желательно, до заката, ибо чем меньше временной разрыв в нанесении пентаграммы, тем лучше. А потому, если не успею, работать придется ночью. Ночью же вершить ужасные деяния, как говорила, не слишком удобно. И встав на четвереньки, я продолжила неблагодарное свое занятие. Колени заныли, спину заломило, а в голове мелькнула мысль, что нелегко приходится злодеям.
И дорого.
И муторно.
И вообще… руки вон дрожат, пальцы едва ли не судорогой сводит, а может, именно ею. Глаза слезятся. Чернила, обретая силу, меняли цвет, а заодно уже начинали пованивать.
Хорошо так пованивать.
Напоминая, что основной компонент – подхвостовые железы водного урраха, твари медлительной, туповатой, но способной отравить среднего размера озеро. Этими вот самыми выделениями.
Зрелыми.
Судя по тому, что слезы просто-таки катились по щекам, мои железы были очень даже зрелыми.
Но я сумела.
Я дописывала последнюю руну, когда в дверь постучали. Вежливо так. Настолько вежливо, что дверь сразу захотелось запереть еще на один засов, а лучше и подпереть. Вон, хотя бы столом. Он тяжелый, дубовый, аккурат подойдет.
Но я закрыла флакон с остатками чернил.
Поднялась. Мышцы неприятно тянуло, напоминая, что тело человеческое плохо предназначено для стояния в одной позе.
– Открывай, что ли, – сказала я Элю, который дернулся было руку подать, но остановился у внешнего круга. Вот и правильно. Нечего по самодельным пентаграммам, которые, может, не до конца просохли, лазить.
– Уверена?
– Уверена, выбора у нас особого нет, – я добралась-таки до окна, что было непросто. Темные линии на дереве влажно поблескивали, словно намекая, что, стоит коснуться и мигом размажутся, лишая и труды мои, и день нынешний всякого смысла. Ступать приходилось меж линий.
Вонь усиливалась и обретала, так сказать, полноту. Кажется, я начинаю понимать, зачем в курительные смеси, которые полагалось возжигать в процессе вызова, добавляли розовое масло, розмарин и три капли настурциевого эльфийского настоя.
Чтоб не задохнуться от этой вони.
Окно открылось, впустив ветер, слегка разбавивший вонь. Подумалось, что соседям аромат точно не понравится. А потом, если это потом будет, придется менять не только пол, но и стены.
С другой стороны, где еще рисовать?
– Вижу, – мягкий этот голос заставил меня поморщиться. Голова болела. То ли от вони, то ли от напряжения, то ли от всего и сразу. – Я успел вовремя.
– Смотря для чего.
Нынешний гость был не то, чтобы неожиданен. Скорее… мне стало грустно.
Вот просто грустно и все.
Почему бы не появиться кому-нибудь иному? Папочке вот. Не верю я, что он настолько серьезно приболел, чтобы вот просто взять и забыть о моем существовании, равно как о семейном кольце, демоне и коварном плане захвата власти в отдельно взятой провинции.
А тут этот вот.
Хорошо, что один.
– Чтобы помочь, – гость отвесил глубокий поклон, столь изысканный, что аж челюсти от раздражения свело. – Мне подумалось, что вам не обойтись…
В его ладони засиял флакон-капля. Сделанный из мутного стекла, он был невелик и по-своему невзрачен. А вот маншул заворчал. И спину выгнул.
Стихло шубуршание внизу.
И вообще стало так тихо-тихо.
– Пыльцу фей непросто достать, – сказал гость, присев. И короткие волосы его растрепались, скрыв лицо. – Фейки… неразумные создания, но красивые. Они живут в заповедном лесу, куда не ступала нога существа смертного.
– Ага, – я поскребла левую пятку.
И еще подумалось, что носки стоило бы переодеть. Вот как-то не к лицу вступать в битву со злом, когда носки рваные. Неуважительно как-то.
– Днем их не найти, а ночью они поднимаются над старыми камнями… не над всеми, – он смотрел на меня, словно зачарованный, а я на него.
Не человек.
Не эльф.
Друг? Отнюдь. Гость в доме прекрасной леди Алауниэль, которого с трудом терпели. И мне было обидно, ведь эльфячья бабушка ему поверила. Хотелось бы думать, что он и ее обманул.
Всех обманул.
И нас вот.
– Они выбирают места силы, те, которые еще помнят старый мир и хранят его отпечаток. И в этих местах они пляшут, пляшут, пока не рассыпаются на искры. А их искр появляются новые фейки. Что же остается, оседает на травах пыльцой, – он катал флакон в пальцах, и в туманной белизне его вспыхивали те самые искры.
Феек было жаль.
Хотя… подозреваю, еще одна сказка, рожденная в глухом лесу, в том, куда не ступала нога смертного. По общепринятой версии.
А Эль молчал. И я чувствовала, до чего непросто дается ему это молчание. А потому прохромала через пентаграмму – все же, судя по запаху, чернила в достаточной мере стабилизировались, чтобы больше не опасаться за сохранность ее – и протянула руку.
– Спасибо.