Вера в чудеса

Потом задаю тот вопрос, что вертится на языке:
– А с чего дебош-то?
Потому что хоть отчим и специфический фрукт, но такое я вижу в первый раз. Хочется, чтобы и в последний. Но тут Воропаев отводит глаза и начинает заметно нервничать. Ох, не нравится мне это все.
Я приближаюсь к мужчинам, подхватываю Давлатова за ноги, и мы относим его в кабинет. Благо, что девочка я спортивная. Но он все-таки тяжелый, гад. Там пристраиваем уважаемого Сергея Владимировича на диван для ночлега. И тут Воропаев непонятно у кого спрашивает:
– Может, его раздеть.
Я глубокомысленно изучаю мужскую фигуру.
– Лично я его без одежды не очень хочу видеть. Но если Вы хотите лицезреть своего любимого шефа без штанов и в беспомощном состоянии, то мешать я Вам не буду. Только выйду.
– Ладно, тогда и так сойдет – печально вздыхает Воропаев.
Я высказываю следующее соображение:
– Вот только пледиком его прикрыть не помешает. А то, не дай Бог, до утра проснется.
Я приношу плед, Воропаев укрывает им Давлатова и, убедившись, что, тот нормально дышит, мы выходим из кабинета.
Воропаев интересуется у меня:
– А что с гостиной делать?
– В три часа ночи? Ничего. Завтра день будет.
А сама думаю, что неплохо будет любимому отчиму показать наглядно, к чему приводит злоупотребление спиртными напитками.
Сейчас меня занимает другое.
– Из-за чего это произошло? – спрашиваю у Воропаева.
Тот начинает мяться.
Я прикрикиваю:
– Ну?
Он, не глядя мне в глаза, выпалил:
– Дина Витальевна в коме.
Вроде бы простая фраза, и смысл ее тоже ясен как свет. Но все, что я могу, это тупо переспросить:
– Мама?
Нет, это не может быть правдой. Мама, она должна вернуться из больницы. Я... я, кажется, забываю, как нужно дышать. Я не могу, не хочу остаться одна! Мне всего пятнадцать!
Шепчу пересохшими губами:
– Как это произошло?
Воропаев сбивчиво объясняет:
– Осложнения при родах. Стали срочно делать кесарево. В общем, пока делали, остановилось сердце. Его запустили... Но не сразу. И вот кома.
За этими словами меня накрывает – она просто сейчас умирает. И ничего нельзя сделать.
А Воропаев тем временем добавляет:
– И еще, Лен. У тебя теперь есть сестра.
Я не могу сейчас воспринимать что-нибудь кроме новостей о маме.
Я не знаю как, но мне удается взять под контроль свой голос:
– Мне нужно побыть одной.
Как во сне бреду к себе в комнату, сажусь на кровать и сижу, сижу. Из головы выветрилось все. Из сердца вытянуты все чувства.
Я выпала из времени. И не знаю, как быть дальше.
Но беда в том, что это "дальше" существует. И я не одна. Есть Матвей, есть сестра, у которой пока еще нет даже имени. И есть отчим. Но непонятно, насколько на него можно положиться в кризисной ситуации.
Если предположить само худшее, детдома я не боюсь. Я не верю, что дядя Леша допустит это. Но как быть с Матвеем и сестренкой? У них есть отец. Только вот готов ли он им быть? А от его желаний тоже уже ничего не зависит.
Пора этого небожителя привести в чувство. Потому что все получилось, как получилось. И что будет дальше, не ясно.
С этой мыслью я сворачиваюсь в клубок и проваливаюсь в тяжелый сон.
На утро звоню классному руководителю. В лицей сегодня не пойду. Мне очень трудно выговорить в одном предложении слова "мама" и "кома", но я справляюсь и с этим. Слава Богу, меня понимают и дают мне время прийти в себя. Это то, что нужно.
Отчима решаю пока не будить. Пусть проспится. Матвею ничего этого знать не стоит.
Сегодня и няня, и Надежда Борисовна на работе.
Воропаев отдает распоряжение о том, чтобы гостиную привели в порядок. Однако я останавливаю домоработниц. Воропаев недоволен. Но мне это безразлично. Единственное, что меня беспокоит, чтобы туда не попал Матвей и не порезался. Напоминаю это няне несколько раз.
Наконец, к обеду слышу недовольный голос Давлатова. Нахожу его на кухне. Вид у него какой-то потрепанный и несчастный, что ли? Голова, наверное, с перепоя болит.
– Нам с Вами нужно поговорить, – произношу твердо.
У него в руках чашка с кофе. Запах бьет в нос горечью. Как новости ночью.
– О чем? – хмуро спрашивает он.
Чуть прищурив глаза, отвечаю:
– О жизни.
Между нами виснет молчание. И оно такое, что я в нем вязну. Как муха в паутине. Глаза в глаза. Я не привыкла отступать, он не умеет сдаваться.
– Пойдем поговорим.
Он направляется в кабинет, уверенный, что я иду за ним, как собака за хозяином.
Поэтому приходится его притормозить у двери в гостиную:
– Минуточку, – выплевываю ему в спину это слово.
Он разворачивается и даже не хочет узнать, чего мне опять надо.
– Сюда зайдем, – распахиваю дверь.
Мы заходим в комнату. Нашему взгляду открываются руины. И снова виснет молчание. Как топор над головой курицы. Вот еще бы понять, кто из нас курица...
На этот раз его разрываю я:
– Как Вы думаете, Вы взрослый?
Отчим подвисает, не знает, как реагировать и что говорить. Потом до него доходит и он спрашивает:
– Ты знаешь?
– Знаю. Но это я не хочу обсуждать. Я хочу, чтобы Вы ответили на вопрос.
Он утвердительно кивает головой:
– Да, я взрослый.
Мне интересно докопаться до сути. Ему интересно, к чему я веду.
– Тогда ответьте, что определяет взрослого человека?
Он размышляет недолго и хмыкает:
– Возраст?
И меня напрягают его вопросительные интонации.
Я отрицательно качаю головой:
– Нет, ответственность. Взрослый это не тот, у кого есть паспорт. Взрослый – не тот, у кого есть жена и дети. Взрослый человек – тот, кто способен нести ответственность. За себя, за семью, за бизнес, за всё, что считает важным. Поведение ребенка ориентировано на "я хочу", поведение взрослого – на "я должен". И что в этой комнате говорит о том, что Вы способны нести ответственность?
Может, я зря так с ним. Потому что он хмурится еще сильнее.
– Лена, тебе не кажется, что то, что ты пытаешься воспитывать меня, это странно? Я понимаю, ты беспокоишься о том, что с тобой будет...