Воображая город. Введение в теорию концептуализации
Мишель де Серто: маршрут и картаМишель де Серто, подобно многим исследователям городской повседневности, напрямую связывает формально-рациональные логики места с возможностями его визуальной репрезентации. При этом «предельным местом» для него является именно современный город, ставший доступным взгляду наблюдателя благодаря небоскребам и высотным зданиям:
Воля к видению города родилась прежде технических возможностей ее реализации. Художники Средневековья и Возрождения изображали город в перспективе, еще недоступной человеческому глазу, превращая своих зрителей в богов. Так много ли нового во «всевидящей власти» нашей техники? Изобретение живописцев былых времен – тотализирующий взгляд – живет в наших творениях; их утопия материализуется в современной архитектуре. 415‐метровая башня, этот ростр Манхэттена, проясняет сложность города и фиксирует его непроницаемую изменчивость в прозрачном тексте [де Серто 2008: 25].
Любопытно, что возможность окинуть город единым взглядом для де Серто синонимична возможности представить город как единое целое. «Оптическое» связывается с «теоретическим». Почему? Потому что в выбранной де Серто логике (рас)смотрения визуальное и теоретическое суть два симметричных способа ухода от конкретной человеческой практики: один в дискурсе, другой – в пространстве.
Город-панорама («теорийный», то есть визуальный симулякр) возможен только в силу забвения и превратного толкования повседневных практик… Однако жизнь горожан протекает на земле, ниже порога обозримости. Тела этих пешеходов, Wandersmänner, следуя всем изгибам городского «текста», записывают его, но неспособны прочесть – познают город вслепую. Переплетение путей, непризнанные поэмы, чьи знаки наступают друг на друга, ускользают от прочтения (кажется, самая характерная черта практик городской жизни – слепота). Сети этих писаний составляют многослойную историю, где нет ни авторов, ни зрителей; историю, сплетающуюся из фрагментов маршрутов и многообразия личных пространств, выкроенных из пространственных фрагментов: историю, противостоящую репрезентациям – своей повседневностью, неопределенностью, инакостью [там же: 25].
Собственно, для де Серто пришествие высокого модернизма на городские подмостки знаменуется вытеснением «телесного» средневекового города (с его кривыми улочками, отсутствием перспективы, всепроникающим зловонием) современным «паноптическим» пространством: визуальные оси подменяют собой пешеходные маршруты, просматриваемость становится важнее проходимости.
Другая дихотомия, которую де Серто привлекает на свою сторону в войне с трансцендентным паноптическим городом: маршрут vs. карта. Эта понятийная оппозиция была операционализирована лингвистами Уильямом Лабовым и Шарлоттой Линде, предпринявшими анализ описаний жителями Нью-Йорка своих квартир [Linde, Labov 1975]. Карта – это нарратив типа «Гостиная находится через коридор от кухни». Маршрут – это повествование в духе «вы спускаетесь по лестнице, поворачиваете направо и оказываетесь в подвале». По свидетельству авторов, лишь 3% ньюйоркцев описали свое жилище в логике карты. Подавляющее же большинство избрали в качестве схемы повествования маршрут, то есть последовательность конкретных операций. Де Серто комментирует результаты исследования Лабова и Линде:
Иначе говоря, описание колеблется между крайними точками альтернативы: либо видеть (знание порядка мест), либо идти (действия, формирующие пространство). Или оно будет представлять картину («там имеются…»), или организует движение («ты входишь, ты проходишь через, ты поворачиваешь») [де Серто 2013: 221].
И далее:
Каким же образом координируются друг с другом делать и видеть в той области повседневного языка, где так очевидно преобладает первое?
Ответ он находит в истории картографии.
Дело в том, что маршрут не только обладает своего рода онтологическим приоритетом перед картой (как атрибут проживаемого пространства перед слепком пространства географического); карта исторически – производная от маршрута. Де Серто замечает:
Если взять «карту» в ее нынешней географической форме, то окажется, что в течение периода, отмеченного возникновением современного научного дискурса (XV–XVII века), карта медленно избавлялась от маршрутов, благодаря которым в принципе стала возможной. Первые средневековые карты содержали только прямые линии маршрутов (перформативные указания, предназначенные в первую очередь для паломников) с упоминанием этапов, которые необходимо преодолеть (городов, через которые надо пройти, в которых надо остановиться, заночевать, помолиться и т. д.), и расстояний, рассчитанных в часах и днях, то есть исходя из времени, необходимого для передвижения пешком. Каждая из этих карт представляет собой меморандум, предписывающий те или иные действия [де Серто 2013: 223].
В XV–XVII веках карта становится более автономной от породивших ее маршрутов, хотя на ней сохраняются «нарративные» фигуры (изображения кораблей, животных и персонажей); они выполняют функцию указания на предшествовавшие ее появлению операции – транспортные, военные, архитектурные, политические или коммерческие:
Так, нарисованный на море корабль под парусом сообщает о морской экспедиции, благодаря которой на карту было нанесено побережье. Он равнозначен типу описания, обозначенному нами как маршрут [там же: 224].
Однако карта постепенно берет верх над этими фигурами, колонизируя пространство и мало-помалу избавляясь от иллюстративных указаний на породившие ее практики. Маршрутные дескрипторы исчезают, рациональность практического действия отступает под натиском рациональности формальной 29. Отступает куда? Если вернуться к исследованию Лабова и Линде – в область повседневных действий, в сферу, не «колонизированную» принуждением планировщика.
Что интересно, в цитируемом тексте М. де Серто клише «утопии» неоднократно применяется к модернистскому городу, «городу-концепции». Утопическое воображение – один из мощных ресурсов формально-рационального мышления, воплощенного в планировании и проектировании мест. Прежде всего, их объединяет представление о пространстве как однородном и гомогенном, изначально не наполненном и лишь предназначенном для наполнения телами, объектами, действиями. Образцом такого «места без места», спланированного в мельчайших деталях и созданного без малейших отклонений от плана, может служить веб-сайт. Каждый сайт – это утопическая территория в виртуальном пространстве. Если страницы-помещения «виснут», ссылки-коридоры приводят «не туда» или вообще заканчиваются «тупиком», то проблема не в сопротивлении среды и не в несовершенстве человеческого материала – на которые всегда может сослаться преобразователь физического пространства – а исключительно в ошибках плана или его реализации.