Жюльетта. Том II

– Друзья, – начал Стено, как только закрыли на засов двери и опустили шторы, – я уверен, что этот французский господин и его супруга достойны нас, и предлагаю немедленно принять их в наше общество.
– Сударь, – обратился ко мне Браге тоном несколько высокомерным, – рекомендация господина Стено вдохновляет и внушает доверие к вам, однако будет лучше, если мы услышим ваши честные ответы на наши прямые вопросы. – Немного помедлив, он спросил: – Каковы ваши мотивы ненависти к деспотизму королей?
На что я, не задумываясь, ответил так:
– Зависть, ревность, честолюбие, гордыня, нежелание подчиняться и страсть властвовать над другими [89] .
Сенатор: – Думаете ли вы о благосостоянии и счастье народа?
Я: – Меня заботит только собственное благополучие.
Сенатор: – Какую роль играют страсти в ваших политических взглядах?
Я: – Самую важную и первостепенную; на мой взгляд, каждый из людей, называемых государственными мужами, преследует и всегда преследовал только свои собственные цели; им движет и всегда двигало только намерение как можно полнее удовлетворить свои похотливые наклонности; все его планы, предложения и проекты, – все, включая его законы, служит его личному счастью, ибо благополучие народа ничуть не занимает его; все, что он ни предпринимает, должно сделать его еще могущественнее или богаче.
Сенатор: – Насколько я понял, если бы вы были богатым или могущественным, вы обратили бы эти преимущества в источники своих удовольствий или своих безумств?
Я: – Признаю только одного Бога: наслаждение.
Сенатор: – А что вы думаете о религии?
Я: – Я считаю ее главным столпом тирании, механизмом, который деспот использует для укрепления своего трона. Искры суеверия всегда были расцветом деспотизма, посредством этих презренных оков тиран постоянно подчиняет людей своей воле.
Сенатор. – Иными словами, вы нам советуете использовать религию?
Я: – Разумеется; если вы собираетесь царствовать, пусть Бог глаголет вашими устами, и люди будут слушаться вас. Когда Бог будет в вашем услужении, вы поставите их на колени, их деньги и сами их жизни сделаются вашей собственностью. Убедите людей, что все беды, которые преследовали их при прежнем режиме, происходят лишь от их безбожия. Заставьте их ползать и пресмыкаться у ног пугала, которым вы размахиваете перед их носом, и они сделаются ступеньками лестницы вашего тщеславия, вашей гордыни, вашей похоти.
Сенатор: – А сами вы верите в Бога?
Я: – Разве есть на свете хоть один здравый умом человек, который верит в эти басни? Разве Природа, вечно движущаяся Природа, нуждается в первоначальном толчке? Пусть останки того первого шарлатана, который заговорил об этой отвратительной химере, подвергаются вечным мукам за всех несчастных, которые погибли из-за нее.
Сенатор: – Как вы относитесь к поступкам, называемым преступными?
Я: – Как к делам, на которые вдохновляет нас Природа и противиться которым равносильно безумию; как к самому верному средству в распоряжении государственного мужа, служащему для накопления субстанции личного счастья и для ее сохранения; как к необходимому орудию любого правительства; наконец, как к единственным законам Природы.
Сенатор: – Вам приходилось совершать преступления?
Я: – Не существует ни одного, которым я бы не запятнал себя и которое бы не был готов совершить еще раз.
После этого Браге напомнил присутствующим историю тамплиеров и, резко выразившись по поводу незаслуженной и жестокой смерти, которой Филипп Красивый предал великого магистра Молея [90] с единственной целью завладеть богатствами ордена, сенатор снова обратился ко мне:
– Вы видите перед собой руководителей Северной Ложи, которую основал сам Молей, когда ожидал решения своей судьбы в Бастилии. Мы принимаем вас в свою среду с одним стременным условием: на жертве, которую вам предоставят, вы поклянетесь постоянно мстить за нашего великого основателя. Прочтите клятву вслух.
– Клянусь, – читал я, глядя в пергаментный свиток, – истреблять всех королей, пока ни одного не останется на земле; клянусь вести постоянную войну с католической религией и с папским престолом; клянусь проповедовать свободу и способствовать построению всеобщей республики.
Раздался оглушительный громовой гул; павильон содрогнулся до самого основания; из разверстого люка в полу поднялась жертва, державшая в обеих руках длинный кинжал, которым мне предстояло убить ее: это был красивый, совершенно обнаженный юноша лет шестнадцати. Я взял протянутое мне оружие и вонзил его в юное сердце. Браге подставил золотую чашу, собрал кровь, первому дал отпить мне, потом обнес всех присутствующих; каждый пил и произносил какую-то тарабарщину, которая означала следующее: «Скорее умрем, чем предадим друг друга». Платформа опустилась вместе с трупом, и Браге возобновил допрос.
– Вы только что показали себя достойным нашего общества и увидели, что мы из той несгибаемой породы, какую хотим видеть в вас, и наши жены также безупречны в этом отношении. Спокойно ли вы относитесь к преступлениям и способны ли совершать их даже в пылу удовольствий?
Я: – Они увеличивают мои удовольствия и вдохновляют на новые; я всегда считал убийство душой наслаждения похоти. Оно оказывает огромное воздействие на воображение, и сладострастие – ничто, если лишено этого небесного огня.
Сенатор: – Признаете ли вы ограничения в физических наслаждениях?
Я: – Мне неизвестно, что это такое.
Сенатор: – Любой пол и возраст, любое состояние предмета, любая степень родства и любые способы наслаждаться им, – выходит, все это безразлично для вас?
Я: – Не вижу никакой разницы.
Сенатор: – Но есть же у вас предпочтение к определенным формам наслаждения?
Я: – Да. Я особенно предпочитаю сильные способы, которые идиоты называют противоестественными, преступными, странными, скандальными, незаконными, антиобщественными и жестокими; им я отдаю предпочтение, и они всегда будут радостью в моей жизни.
– Брат, – произнес Браге, и голос его смягчился, – займи свое место среди нас – ты принят в Общество.