Частичка тебя. Мое счастье

Листаю картинки, с витиеватыми монограммами Тимирязева. Чувствую укол досады, но циничность берет свое.
Дизайнерские открытки – это ерунда. Понятно же, что он не от руки подписывал. Для этого время нужно. И понятно, что не для меня одной такие заморочки. Знаю же, с каким ловеласом имею дело.
Нет. Нету.
Именно таких вензелей нет, да и в моей открытке мне мерещится совершенно иная рука. Рука, склонная к меньшей вычурности, и выводящая все эти кренделя и петельки, скорее вынужденно.
– А ведь хороший заход, – задумчиво произносит Артем, осторожно вытягивая куртку из пакета, – не броско – ты не из тех, кто ценит яркие цвета. Недешево. Половину шубы тебе подарили. В следующий раз требуй целиком. Говори, что со второй половины проценты накапали.
– Это не вы? – повторяю, пробую мысль на вкус, никак не могу её принять.
– Я бы дарил шубой, – фыркает Артем, – шубой, платьями, серьгами, цветами… Тем, чем слепят глаза, чтобы жертва терялась и замирала. Я ведь тебя хотел, Снегурочка. Скажем честно, у меня не было на тебя серьезных планов. Так. Переупрямить, уломать. Люблю сложные ребусы. Но так как ты из типажа “бедная и гордая”, с тобой я обходился только цветами. И ты ведь их принимала. Они тебе нравились. Значит, я угадал.
– Честно говоря, мне больше нравились стейки, что шли в комплекте, – сознаюсь нечаянно. Уж больно самоуверенно Артем Валерьевич рассуждает про мои вкусы, хочется подрезать наглеца хоть в чем-то.
– Стейки? – у Артема снова заинтересованно изгибается бровь, – погоди, погоди, тебе с моими цветами приносили стейки? Я не давал такого распоряжения. От меня были только цветы.
У меня аж ноги подгибаются, приходится присесть.
– То есть как? А кто тогда давал?
– Любо… – он обрывает себя на полуслове, потому что телефон в его ладони оживает, и на экране высвечивается фоточка блондиночки в красном бикини.
Жанна какая-то…
– Извини, но труба зовет, – Артем строит ужасно деловое лицо, – дальше без меня думай. Но куртку я тебе не дарил, стейков не посылал. Зуб даю.
И бодрой походочкой выходит из моей палаты.
А мне даже плевать, что меня променяли на какую-то там Жанну. И хорошо, что променяли, слава богу, меньше головной боли.
Кручу в пальцах дурацкую открытку, чувствую себя дурой.
Ну как же… Кто? И на кой, спрашивается, черт?
И…
Так, давай просто пройдемся по датам, Эндж.
Когда начались стейки?
После обморока.
После того скачка гемоглобина, проговоренного вслух нашей штатной медсестрой при трех свидетелях. И если не брать в расчет версию, что это сама Юля вдруг прониклась ко мне внезапной страстью и начала подкармливать – с её-то психопатией скорей поверю, что откармливала она меня на убой. Какие у меня остаются варианты, если Тимирязев утверждает, что это не он?
…
НУ НЕТ!
Эта мысль настолько бредово звучит, что даже для себя её повторять тошно.
Но если так задуматься…
Да бред же!
Я натыкала его носом в документы, что беременна не от него. На тот момент – у нас даже о возрождении дружбы разговоров не шло, он сам требовал, чтобы я подальше держалась от их сахарного царства с Юлей.
И тут вдруг…
Посылает стейки?
Исполнительно так посылает стейки, без подписей и открыточек, явно осведомившись у штатного курьера, когда Тимирязев обычно привозит цветы. И ведь так метко – именно моей любимой степени прожарки.
Я была уверена – у Артема просто божественная интуиция.
А если не интуиция?
Если все это – четкое знание именно моих вкусов и предпочтений.
Он заметил, что Артем шлет мне букеты с ярлычками, и сопроводил куртку аналогичным.
И почему я, дура, не спросила тогда напрямую?
Чем больше я думаю эту мысль, тем больше в ней уверяюсь. Все встает на места. Куртка в моем кабинете появилась после того, как я оделась в старую и маленькую в присутствии Ольшанского. Стейки – после чертового обморока!
Осталось найти ответ на вопрос: “Зачем?”.
Зачем мужчина, который не испытывает ко мне ни грамма влечения, планирующий семью с другой женщиной, может что-то для меня делать?
Да еще и старательно маскируясь под ухаживания от другого. Чтобы я точно не отказалась.
Ох, как мало у меня вариантов. И какие они все… Неприятные. К тому же... Ник ведь в курсе про мой иск. Наверняка понимает объем выплат.
Я берусь за телефон, чуть не скрипя зубами от бешенства.
Терпеливо жду его ответа.
– Ты не мог бы ко мне заехать? – с любезностью оголодавшей акулы спрашиваю.
– Что-то случилось? – господи, как хорошо он меня чувствует. Отлично распознает тон. Как меня от этого всего тошнит – словами не передать. Я не хочу, чтобы он так хорошо меня знал!
– Ничего, – выдыхаю рвано, – просто хочу лично объяснить, куда тебе стоит запихнуть свою благотворительность.
– Я буду после шести. Выслушаю тебя внимательно.
Странный у него тон. Такой, который вдруг портит весь мой кровожадный настрой и заставляет в себе сомневаться.
Может…
Может, я зря…
Может…
Ну нет!
Все сомнения обрубаю резко.
Я не приемлю никаких подачек. Знаки внимания к женщине – да, были приятны. Такие сейчас времена, что можно затребовать букет из стейков, а не из роз, и не считаться при этом какой-то не женственной. Так что… Я действительно почесывала свою самооценку, принимая все это, потому что если мужчина ухаживает за мной так внимательно, так заботливо – то значит, я этого стою.
А тут…
Получается, не стою.
Это ведь не знак внимания. Это почти то же самое, что предложить мне работу или бросить милостыню старушке у метро.
Тебе надо? Ну окей, я позволю себе о тебе позаботиться. Кто-то жертвует бездомным собачкам, Николай Ольшанский – мне.
Прелестно, не так ли?
Вот и я думаю!
И все же какое-то смутное беспокойство меня подтачивает. Что не так было в его голосе? Ведь совершенно точно было, мне не могло показаться.
Отчуждение.
Это я понимаю, когда Ник все-таки до меня добирается, когда появляется возможность взглянуть прямо ему в глаза.
Сантиметровый слой льда там, где еще недавно была хоть и прохладная, но вода.
– Надеюсь, ты проверил свою тачку на маячки перед тем, как ко мне припереться? – спрашиваю подозрительно. Настраиваю себя на боевой лад.