Золотые крыланы и розовые голуби

Я поплыл дальше, не отрывая завороженного взгляда от песка, расписанного золотыми солнечными полосами, на которые, в силу некоего оптического колдовства, были нанизаны трепещущие золотистые кольца. Неожиданно впереди возникло расплывчатое пятно, оказавшееся камнем длиной около трех метров и шириной в метр, формой напоминающим купол собора св. Павла в Лондоне. Вблизи я рассмотрел, что он сплошь инкрустирован розовыми, белыми и зеленоватыми кораллами, а макушку венчали, словно цветы на исполинском разноцветном капоре, четыре большущие бледно-бронзовые актинии.
Очутившись над удивительным камнем, я ухватился за коралловый выступ, чтобы меня не отнесло слабым течением, предварительно удостоверившись, что на выступе, под ним или внутри него не притаилась никакая гадость. Это была отнюдь не лишняя предосторожность, в чем я убедился, как только сфокусировал глаза: в обросшей кораллами и водорослями выемке в каких-нибудь тридцати сантиметрах от моей руки притаилась крупная, изумительно окрашенная скорпена
— она же крылатка. Заденьте нечаянно спинной плавник, и рыба вонзит в вас колючки, которые причинят резкую боль; ее яд способен даже убить человека. Эта крылатка была немногим меньше двадцати сантиметров в длину. Притупленное рыло с тяжелой нижней челюстью; огромные красные глаза; преобладающая расцветка тела — розовая и оранжевая, с черными полосами и крапинами. Грудные плавники сильно вытянуты, как будто из-под жабр выросли две розовые руки с удлиненными пальцами; вдоль спины — череда покрытых смертоносной слизью красных лучей. Такое яркое обличье придавало рыбе сходство с переливающимся на свету драгоценным камнем, — когда я ее увидел, а это случилось лишь после того, как она шевельнулась, настолько ее пестрый наряд сливался с фоном. Убедившись, что обнаружена, крылатка плавно взмахнула развевающимися плавниками и не спеша ушла вниз, огибая камень. При всей красоте этой рыбы я был только рад избавиться от ее соседства.
Около актиний и среди их щупалец ходили амфиприоны-клоуны — симпатичные ярко-оранжевые, с широкими белоснежными полосами рыбки длиной семь-восемь сантиметров. Амфиприоны состоят в симбиотических отношениях с актиниями. Для амфиприонов актиния и обитель, и грозная крепость, где они прячутся в минуту опасности, так как стрекательный аппарат щупальцев актинии убивает других рыб. А в обмен на защиту амфиприоны потчуют актинию крошками от своего корма. Как и почему возникло это любопытное сотрудничество, никому не ведомо. Вряд ли можно приписать актинии блестящий интеллект, и нам остается лишь гадать, каким образом она узнала о полезности амфиприона и постановила не стрекать его.
В нескольких местах среди кораллов втиснулись двустворчатые моллюски величиной с кокосовый орех; только и видно, что зубчатую кромку раковин да выступающие края мантии, как будто моллюски улыбаются вам толстыми переливчато-зелеными и синими губами. Это были родичи знаменитой гигантской тридакны, обитающей на самом рифе, где она достигает метра в поперечнике при весе до ста килограммов. Сколько жутких историй написано про незадачливых ныряльщиков, погибших в пучине, потому что нога их нечаянно попадала в просвет между створками тридакны, которая тотчас смыкалась словно капкан (как это делают все двустворчатые в минуту опасности). Правда, достоверные случаи вроде бы нигде не зафиксированы; но в принципе такая возможность не исключена, ибо тридакна и впрямь способна зажать ногу ныряльщика, и, если у него не найдется ножа, чтобы разрезать мощные мускулы, выполняющие одновременно роль шарнира и замка, раздвинуть створки будет так же невозможно, как отворить крепостные ворота.
Тридакна тоже являет нам интересный пример симбиоза ткани ярко окрашенной мантии заполнены крохотными одноклеточными водорослями с красивым названием зооксантеллы, которые питаются за счет фильтруемого моллюском корма, а в обмен делятся с тридакной кислородом. Платить за хлеб свой насущный воздухом
— наверно, многие из нас пошли бы на такую сделку…
Продолжая наблюдения, я заплыл с другой стороны камня, убедился, что мне не грозит встреча со скорпеной, и оказался свидетелем еще одного случая симбиотических отношений. В моем поле зрения очутилась стайка пестрых рыбешек — один кузовок и два хирурга. Кузовок длиной каких-нибудь семь-восемь сантиметров поразил меня не столько ярко-оранжевой в черную крапинку расцветкой, сколько причудливой формой тела — что-то вроде квадратной костяной коробки с отверстиями, из которых торчат плавники, анус, рот и глаза. Хвостовой плавник кузовка работает наподобие винта подвесного мотора, и сочетание такого способа передвижения с выпученными, словно вечно удивленными глазами, квадратным телом и пестрым убранством делает кузовка одним из самых курьезных обитателей кораллового рифа.
И как же непохожи на него хирурги! Желтое тело напоминает формой лунный диск; рот на крутолобой голове выступает наподобие поросячьего рыла. Хирурги получили свое название от расположенных на хвостовом стебле двух острых, как скальпель, ножевидных шипов. Это грозное оружие может убираться в выемку на теле, словно лезвия перочинного ножа.
Как ни интересен был облик этих двух рыб, самое увлекательное заключалось в том, что с ними происходило. Хирурги застыли возле камня, словно в трансе; кузовик, похожий на необычную оранжевую лодку, медленно петлял, время от времени останавливаясь; а между ними сновали три маленьких юрких бычка, расписанных лазурными и небесно-голубыми пятнами. Исполняя роль чистильщиков, они прилежно обслуживали своих клиентов — подскочат вплотную, снимут ртом паразита с кожи и отступят, как бы для того, чтобы полюбоваться результатами своего труда. Ни дать, ни взять дамские парикмахеры, творящие новую прическу. Позже на главном рифе я не раз наблюдал, как рыбы ждут своей очереди у парикмахерской, где маленькие голубые мастера лихорадочно трудились, чтобы всех обслужить.
Увлеченный открывшимся мне зрелищем (каждый сантиметр камня, за которым так и закрепилось ласковое прозвище «Св. Павел», был облеплен крохотными актиниями, акропорами, спирографисами, креветками, крабами и полчищами прочих тварей), я незаметно для себя час с лишним проплавал на одном месте, да и то не все успел рассмотреть. На одном только этом камне собралось такое множество органических форм, что любому натуралисту не хватило бы и десятка жизней, чтобы для начала сориентироваться в них. Неторопливо возвращаясь к берегу, где меня ожидал завтрак, я спрашивал себя, как же тогда выглядит собственно риф. Ответ последовал вскоре. Впечатление было потрясающее.
Как только представился случай, я договорился, что с утра пораньше за нами будет приходить лодка с лодочником, чтобы мы без ущерба для прочих дел могли проводить час-другой на рифе. Через два дня, протарахтев по шелковистой глади лагуны, в песок перед окнами наших спален с легким вздохом уткнулась моторка, и в нашу жизнь вошел Авель, стройный молодой креол, усач с пышными баками, располагающий белозубой улыбкой и странным высоким сипловатым голосом. Ему было двенадцать лет, когда на Маврикии разразилась эпидемия полиомиелита,: и страшная болезнь не миновала его, но, хотя правая нога и рука Авеля были частично парализованы, он легко управлялся с лодкой, а плавал и нырял как рыба. Подобно большинству сельских жителей и рыбаков, Авель прекрасно знал морскую фауну своего края, кто и где обитает. Правда, к этим знаниям примешивалась изрядная доля фольклора, однако риф он изучил вдоль и поперек и был готов показать все, что мы пожелаем, от осьминогов до устриц, от украшенных алыми пятнами длинных и острых, как рогд раковин до коралловых лесов, которые никакими словами не описать.
В первой же нашей вылазке Авель объяснил, что риф, грубо говоря, можно разделить на пять участков: глубоководье с внешней стороны лагуны, песчаную полосу с разбросанными вдоль берега камнями (вроде «Св. Павла») и три секции самой коралловой постройки. Каждый из пяти участков представлял особую картину. Для начала мы отправились на участок, который прозвали «Кладбище Оленей», или «Уголок Лэнсье».