Книга Короткого Солнца
Затем наступило мгновение, когда я встал на краю ямы, которую слишком хорошо знал, глядя вниз на ее камни, кости, опавшие листья и сломанные ветви лозы.
— А как насчет веревки? — спросил он. — Может, возьмем ее с собой?
Я покачал головой.
— Она может нам понадобиться. Я взял ее с твоей лодки.
Так что баркас был в безопасности. Просто зная это, я почувствовал себя немного сильнее.
— Оставь ее, — сказал я ему. — Кто-нибудь еще может упасть.
Вместе мы проделали долгий путь до баркаса.
— Ты умеешь летать, — сказал я однажды, когда мы остановились передохнуть. — Почему бы тебе не полететь туда? Я приду, как только смогу.
— Ты боишься, что я тебе не доверяю.
Я все отрицал.
— Ты прав. С моей стороны было бы глупо сомневаться в тебе теперь, когда ты выбрался из этой дыры и у тебя есть мой карабин и твой нож. Ты можешь легко убить меня и забрать ключ из моего кармана.
Я кивнул, хотя думал, что это не будет и вполовину так просто, как он предполагал.
— Я собираюсь стать одним из вас, и, фактически, уже стал. Я сделал это, когда одолжил твою одежду. Так что теперь я должен вести себя как один из вас и идти, хотя идти мне тяжело. — Он горько улыбнулся. — По-твоему, я похож на настоящего мальчика?
Я покачал головой.
— Видишь ли, я держу свое обещание. Однако я буду выглядеть как мальчик для молодой женщины, которую ты называешь Саргасс, и для всех, кого мы встретим, если только они не... ну, ты понимаешь. Так что я не могу летать. Я не могу, потому что вы не можете. Ты любишь парадоксы?
Я сказал, что они нравились Шелку больше, чем мне.
— Он был мудрее тебя, именно так, как ты говоришь. Я буду надоедать тебе дюжинами, прежде чем мы расстанемся, Рог. Вот один из них. Те, кто цепляется за жизнь, теряют ее; те, кто отбрасывает свои жизни, спасают их. [19] Он тебе понравился?
— Понравился бы, если бы я его понял, — сказал я.
— Парадоксы объясняют все, — сказал он мне. — Раз так, то их невозможно объяснить.
Это был, конечно, второй парадокс. Или, скорее, это была великая истина, воплощенная в парадоксе, истина, заключающаяся в том, что вещь не может быть использована для доказательства самой себя. Несколько дней назад в мой дворец пришел прорицатель. Он приехал сюда отчасти, как он сказал, потому, что хотел получить разрешение заниматься своим ремеслом в нашем городе, а отчасти, как я догадываюсь, потому, что надеялся приобрести здесь известность.
Он вызвался прочесть мое будущее по звездам. Я отказался, сказав, что сейчас полдень и что даже если он выйдет на улицу, то не сможет их увидеть. Он настаивал на том, что знает их позиции, даже когда не видит, развернул несколько больших диаграмм и начал замысловатую декламацию, которую никто не понял.
Я прервал его, постановив, что он не нуждается в моем разрешении предсказывать судьбу или чьем-либо еще, пока он ведет себя прилично. Я добавил, что он свободен брать плату с любого, кто достаточно глуп, чтобы отдать ему свои деньги.
Он удалился в дальний конец комнаты, и я вскоре забыл о нем; но через час или два он снова вышел вперед и громко объявил, что закончил свое предсказание для меня. (Это была обычная для меня смесь лести и угрозы — я поведу к победе три чужих города, буду судиться за свою жизнь, вернусь чужим в родные места своих сыновей, найду новую любовь и так далее и тому подобное. Я не стану утруждать себя записыванием всей этой ерунды.) Когда он закончил, я спросил, как я — или кто-нибудь, чье будущее он предсказал, — может знать, что его пророчества истинны; и он торжественно заявил, что сами звезды подтверждают их.
Все засмеялись. Но редко бывает день, когда я не слышу доказательств такого же рода, выдвинутых с такой же уверенностью. Кто-то свидетельствует и, когда его свидетельство подвергается сомнению, клянется, что это правда. Дюжина голов глубокомысленно кивают. Да, раз он заявляет, что это правда, так и должно быть.
Это достаточно легко; но как насчет первого парадокса Крайта? Теперь я думаю, что он имел в виду следующее: своим страстным желанием покинуть яму я обрек сам себя. Если бы у меня хватило смелости отказаться от помощи инхуму, я мог бы быть спасен кем-нибудь другим или освободиться собственными усилиями и таким образом вернуться в свой дом, который, я уверен, никогда больше не увижу.
Я больше никогда не увижу свой дом, даже если его пощадят бури и волны.
Я намеревался продолжить свое повествование сегодня вечером — или, вернее, возобновить его, — рассказав, как мы с инхуму спускались по склону горы к баркасу, как отправились на поиски Саргасс и так далее. Тогда я был бы очень близок к тому моменту, когда она дала мне кольцо.
Но у меня не будет много времени сегодня вечером, и я собираюсь использовать его, чтобы написать о том, что произошло сегодня. В каком-то смысле это имеет отношение ко всему, что я намеревался написать, и я скоро дойду до этого.
Сегодня утром в суд пришел человек, чтобы попросить защиты от Исчезнувших людей. Было много смеха, и, когда я восстановил порядок, я указал ему на то, что его сограждане не верят ему — или даже не верят в существование Исчезнувших людей, — и предложил ему сначала представить все доказательства их существования, которыми он располагает, чтобы над нами не смеялись с презрением.
Этот человек, которого зовут Барсат [20], признался, что у него нет никаких доказательств, кроме показаний его жены, которую он предложил привести завтра в суд; но он клялся, что видел Исчезнувших людей три раза, и был уверен, что они отнюдь не дружелюбны.
Я спросил, чем он их обидел. Он не знает или, по крайней мере, говорит, что не знает. Затем я попросил его описать обстоятельства, при которых он увидел их в первый раз. Он сказал, что шел в джунгли рубить дрова, когда увидел, что несколько человек стоят или сидят в зарослях и смотрят на него не очень дружелюбно, и повернул назад. Я спросил, сколько их было. Он сказал, что не может быть уверен, на что было еще больше смеха.
Это — и его очевидная искренность — убеждают меня, что он говорит правду. Если бы он лгал, его показания были бы более обстоятельными и более сенсационными. Кроме того, по моему опыту, любое количество Соседей больше двух трудно сосчитать.