Водные ритуалы
— Да, готов признать. Беременность действительно была настоящей, и она скрывала ее до самого конца. Я солгал вам, потому что правда все равно никуда не привела бы, ведь Ребекку считали мертвой. А также потому, что… нелегко, очень нелегко признать, что ваша дочь-подросток забеременела. Зачем в этом копаться, ради чего?
— А ребенок?
— Он родился мертвым, слишком незрелым: четырнадцатилетняя девочка не могла нормально выносить плод. Она родила у себя в спальне, там мы с сестрой ее и обнаружили. Роды были стремительные — на свет появилось крошечное существо, мальчик; она родила его самостоятельно, как только раскрылась шейка матки. Сестра кремировала его, знакомые в больнице помогли ей все устроить. О нем не осталось никаких записей, хотя сейчас я сожалею об этом. Я должен был сообщить в тот же день в полицию, начать расследование, выяснить, кто был отцом… но я думал, что это еще больше навредит Ребекке и окончательно выведет ее из равновесия. Я не хотел снова помещать ее в больницу. Через несколько дней она исчезла. Я всегда был уверен, что она ушла к отцу своего ребенка и что тот убил ее один или с подельниками, чтобы заткнуть ей рот. Может быть, она грозилась его выдать.
— С подельниками, вы говорите… — повторила Эстибалис. — У вас есть подозрения, кто отец?
— Конечно, у меня есть подозрения. Ребекка забеременела в июле девяносто второго года, в один из двадцати одного дня, в течение которых продолжался лагерь. Единственными мужчинами, с которыми она общалась в тот период, были четверо подростков и я. Скажите, инспектор Айяла, от кого из вас четверых она могла забеременеть?
— Одно могу сказать: я к ней пальцем не прикоснулся. Мне такое даже в голову не приходило.
— Пожалуй, вам я верю — вы были слишком сосредоточены на Ане. И тем не менее я доверял вам всем, однако один из четверых соблазнил мою дочь. Я всегда считал, что ее убил кто-то из вас, но если это неправда, если она имитировала ритуал…
— Ритуал?
— Да, это кельтская Тройная Смерть, тут даже сомнений быть не может. Она всегда очень волновала Ребекку. Знаете, все эти мумии в болотах… Я брал ее с собой в Милан, где проходила временная выставка человека из Линдоу [43]. Это было чудесное путешествие, памятное для нас обоих.
— Сауль, нескольких человек за последнее время умертвили в соответствии с этим обрядом: сожжение, повешение и утопление. Веришь ли ты, что твоя дочь могла быть причастна к этим смертям? Никто не знал ее лучше тебя.
— Хорошенько подумайте, прежде чем ответить, — добавила Эстибалис.
Сауль не торопился. Подойдя к буфету, он взял фотографию Ребекки, на которой оба улыбались, крепко обнявшись, на фоне той самой бухты.
— Я просто хочу вам верить… думать, что Ребекка жива, — сказал он, пристально глядя на портрет дочери. — Но единственные ваши доказательства — слова этой мошенницы.
— Думаешь, Ребекка обманывала твою невестку? — спросил я.
— Если б версия Лурдес была бы правдой, то очевидно, что Ребекка использовала ее, чтобы сбежать, а заодно снова вспомнила гнусную историю о насилии. Моя дочь знала о наших с Лурдес плохих отношениях, и ей было несложно настроить невестку против меня. Ребекка умела кого угодно убедить в чем угодно. Кого угодно… в чем угодно… Она была очаровательной, очень умненькой, бойкой девочкой. В ее больной голове, как утверждал психиатр, тоже могло уместиться что угодно. Эти истории были для нее правдой, для Бекки они происходили по-настоящему. Так, она считала, что у нас с ней роман, что мы вместе ходим в кино — не просто так, а как пара. Она тяготилась тем, что все считают ее ребенком, ей не терпелось вырасти и стать взрослой. Очень не терпелось.
— Скажите, а после всего, что произошло, она ни разу не пыталась с вами связаться? Не случалось ли вам заподозрить, что ваша дочь отправила вам сообщение? — спросила Эстибалис.
Сауль посмотрел на нас с грустью, как на наивных детей. Мне показалось, что с нами разговаривает старик.
— Связаться со мной?.. Позвольте вернуть вас в реальность. Пока вы не предложите мне доказательства какой-либо иной версии, которых у вас, разумеется, нет, моя дочь исчезла в возрасте четырнадцати лет, и не было ничего, что заставило бы меня поверить, что она жива, кроме слов профессиональной преступницы и мошенницы. Я не хочу переживать все это снова… Не хочу снова на что-то надеяться: вы не представляете, как это больно.
— Мы всего лишь хотим, чтобы вы напрягли память и… — настаивала Эсти.
Но Сауль не дал ей закончить.
— Хватит! Довольно. Вы врываетесь в университет, оставляете мне эту эмоциональную бомбу и уходите, чтобы продолжать игру в расследование… И так уже более двадцати лет. Несколько месяцев назад я потерял еще одну дочь. Сколько, по-вашему, способен вынести один несчастный отец? Сколько?
Я не знал, но выяснять это мне не хотелось.
Сауль встал; разговор был окончен.
— Вам лучше уйти. И прошу тебя, Унаи: если ты когда-нибудь меня любил, никогда больше не поступай со мной так, как поступил сегодня. Никогда больше не рассказывай мне о поисках Ребекки, пока не принесешь мне ее останки.
— Обещаю. Мне очень жаль, что сегодня все так получилось, — сказал я, положив руку ему на плечо.
Мы смотрели друг на друга. Мне было тяжело причинить кому-либо такую боль. Прикасаться к живому, играть с сокровенным.
Мы с Эстибалис понуро побрели к машине.
В тот день мы в очередной раз пережили ситуацию, из-за которой можно возненавидеть свою профессию.
Сауль с нами даже не попрощался; мне показалось, что он едва сдерживал рыдания, поспешно захлопнув за нами дверь.
Мы сели в машину и вскоре остановились там, перед бухтой Арния.
Я отъехал всего на несколько сотен метров. Припарковал машину напротив бухты, так что шале Сауля осталось позади и он нас не видел, но при этом мы могли спокойно подышать свежим воздухом перед обратной дорогой в Виторию.
— Давай посидим здесь, — предложил я Эсти.
Она благодарно кивнула.
— Если то, что говорит Сауль, правда… у нас убийца-психопатка, — сказал я, когда мы уселись на холодную траву.
— Ага.
— … историю про то, что Сауль в лагере изнасиловал ее, она сочинила, — продолжал я.
— Так…
— …забеременела от одного из моих друзей…
— И?..
— И уехала с Голден, убедив ту, что Сауль изнасиловал собственную дочь. Эта ложь понадобилась ей, чтобы спокойно убежать от отца, а заодно от угрозы вновь оказаться в больнице. А теперь она начала убивать, — заключил я.