Час ведьмы

— Могу я спросить: как много ты слышала?
Констанция пожала плечами.
— Истории вроде твоей подобны перелетным птицам. Расходятся далеко и быстро.
— Он заявляет, будто я упала на чайник.
— Что, должна признать, я сразу сочла ложью.
— Ты проницательна.
— Что из этого видела твоя служанка?
— Ничего.
Констанция вздохнула.
— Ничего?
— Увы.
— Мэри, я не знаю и не хочу знать, вырвала ли ты меня из своей жизни, как гнилой зуб, из-за того, что мои травы не смогли помочь тебе, или из-за того, что те, кому мои занятия не по нутру… проще говоря, из-за того, что ты побоялась открыто поддерживать связь с человеком вроде меня.
— Я уже сказала тебе, — быстро ответила Мэри, — у меня просто было очень много дел.
— Мне все равно. Я хочу, чтобы ты знала только одно: ты столкнулась с людьми, которые будут рады увидеть тебя там, — сказала она и указала на эшафот с виселицей. — Я не таю ни зла, ни обиды. Думаю, между нами сходства больше, чем ты готова признать. Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, не стесняйся возобновить знакомство.
Мэри посмотрела на помост из темного дерева и перевела взгляд на вздымающиеся перед ней стены городской ратуши.
— Благодарю тебя, Констанция, — сказала она. — Я так и сделаю.
Женщина улыбнулась ей и с жаром пожала правую руку. Мэри видела, что за ее спиной несколько женщин смотрят на них, кое-кого из них она видела в церкви.
— Кажется, нам в одну сторону. Пойдем вместе? — предложила Констанция.
Пойти к нотариусу значило продолжить путь вместе с Констанцией. Мэри знала, что, когда на следующей неделе она предстанет перед магистратами, знакомство с женщиной из Шеи не принесет ей ничего хорошего. Это была одна из тех неизбежных ситуаций, когда прагматизм и жестокость идут рука об руку. И хоть ей было больно и стало только горше, Мэри ответила:
— Нет, кажется, мне не туда. Я решила пожить у родителей и сейчас иду к ним.
Констанция поняла, что стоит за ее отговоркой, и едва заметно усмехнулась.
— Ладно. Доброго дня, Мэри, — попрощалась она и отправилась дальше.
 
  
Следующие три дня, расстроенная встречей с Констанцией Уинстон, Мэри провела дома вместе с матерью и двумя служанками. Вместе с Ханной она приводила в порядок сад и ухаживала за скотиной, помогала Абигейл чинить зимнюю одежду и делать заготовки на зиму, а вместе с матерью писала длинные письма братьям в Англию. Работа у нее не спорилась: мешала больная рука. Но Мэри старалась изо всех сил. Нотариус приходил к ним дважды, и это внушало уверенность, хоть во время второго визита он и сообщил ей, что намерен в тот же день навестить Кэтрин Штильман. Мэри спала в своей прежней комнате, где обитала до замужества, в которой как будто почти ничего не изменилось: все так же тесно, темно и далеко от очага, — и она подумала о том, что зимой ей будет холодно. Однажды ночью, когда ей было семнадцать, она взяла грелку и положила горячие угли под одеяло — в ту зиму она почти всегда так делала, — и вдруг белая ткань начала тлеть. Мэри быстро вылила в кровать ведро воды, потушив пожар до того, как он разгорелся. Но в ту ночь ей пришлось спать на мокрых простынях, и весь остаток зимы она спала в холодной кровати.
А теперь зима вновь неумолимо приближалась, солнце садилось все раньше, а вставало все позже. Часто шли дожди, причем холодные.
Родители упорно твердили, что в Англии дождей было больше, но в памяти Мэри все было иначе. В ее воображении комната, где она спала в детстве, всегда была залита солнечным светом.
Отец дважды напоминал о том, что на следующей неделе собирается губернаторский совет, на котором будет выслушано прошение о разводе. Оба раза он говорил, что нужно удостовериться, что Бенджамин Халл договорился со свидетелями, чтобы подтвердить жестокое и разгульное поведение Томаса. Когда Мэри напомнила ему, что Кэтрин может подтвердить его резкие слова и на этом все, он мрачно кивнул и сказал, что крайне важно, чтобы она сделала хотя бы это. Он не преминул даже связаться с владельцем таверны, где Томас пил чаще всего, и заверил Мэри, что тот виделся с нотариусом и на суде расскажет о дурных пристрастиях Томаса. Мэри не разделяла отцовской уверенности: не только Джеймс Берден был важной персоной в городе, но и Томас. И пусть у Томаса не было того почета и богатства, как у ее отца, его тем не менее уважали, и к тому же он обеспечивал доход той самой таверне.
Тем временем ее мать тревожилась из-за того, что Кэтрин, в случае если всплывут вилки во дворе, будет отрицать свою причастность к этому, а больше им некого было обвинить. Они представить не могли, кто еще мог совершить нечто подобное.
Однажды, когда Абигейл взбивала масло, а Ханна складывала дрова в поленницу, Мэри вытащила из-под кровати спрятанный там загадочный пестик и вгляделась в вырезанные на ручке зубья Дьявола. Она знала, что творилось этой осенью в Хартфорде и почему ее мать так обеспокоена. Мэри Санфорд уже повесили по обвинению в колдовстве. Анну Коул признали одержимой. Ребекка Гринсмит созналась, что вступала в половые сношения с Дьяволом. Мэри провела пальцами по отметине на пестике и подумала о том, чем занималась в постели, когда муж лежал рядом с ней, и в который раз задалась вопросом, было ли это искушение Дьявола, дар Господа или нечто, не имеющее особого отношения ни к Богу, ни к Сатане, как те часы, что она провела за прялкой.
Но в одном она была уверена: изначально она не втыкала в землю те вилки и не она воткнула рядом с ними этот пестик. Она подтвердит это в случае, если процесс развода превратится в кошмарный — и да, опасный — поток обвинений в том, кто ведьма, а кто нет. Но если она не закапывала эти вилки, сразу же возникнет вопрос, кто это сделал. Кэтрин? Томас? Кто-то или что-то еще? Мэри не знала.
Она разделась и, стоя на сквозняке в своей комнате, быстро обследовала свое тело, чтобы удостовериться, что на ней нет ни ведьминых бородавок, ни отметин Дьявола. Их не было — что вовсе ее не удивило. Как заключил ее муж в ту страшную ночь, когда он вонзил вилку ей в руку: о ней можно сказать многое, но она определенно не ведьма.
 
  
К четвергу ей стали невыносимы по-зимнему сумрачный дом и задний двор со скотиной и умирающим садом, поэтому она оделась и даже смогла аккуратно надеть перчатку на левую руку. Она прошла мимо ратуши и спустилась в гавань, к складу. Небо было серым и тусклым, и по беспокойной воде в бухте перекатывались белые гребни. Скорее всего, до ужина пойдет дождь. Стоявшие на якорях корабли подпрыгивали на волнах, дожидаясь своей очереди подойти к пирсу и отдать свой груз, паруса были накрепко привязаны к мачтам, а на причалах люди сновали туда-сюда по деревянным доскам с ящиками, бочками, а иногда и большими изящными шкафами или столами, вытесанными ремесленниками в далекой Англии.