Стэнли Кубрик. Американский режиссер
Дальше мы видим, как Алекс и его drugi с развевающимися на ветру волосами мчатся сломя голову на машине по ночной дороге, уносящейся вдаль в дешевой рирпроекции: это отголосок аналогичной сцены из «Бонни и Клайда». Внезапно они замечают табличку с надписью «ДОМ», и, как рассказывает Алекс, у него «по внутренностям разливается приятное вибрирующее чувство». («Надсат» Алекса завораживает: один мой знакомый художник любит работать под саундтрек к «Заводному апельсину», включая диалоги.)
Следующая за этим знаменитая шокирующая сцена вторжения в дом и изнасилования потребовала трех дней работы на съемочной площадке – и это еще с выключенными камерами. После долгих размышлений Кубрик спросил Макдауэлла: «Ты умеешь петь?» Макдауэлл ответил, что знает только одну песню, Singin’ in the Rain. Так и получилось, что именно эту песню поет Алекс, собираясь изнасиловать беспомощную жену писателя мистера Александра, которую играет одетая в красный брючный костюм Эдриенн Корри. Бодрое пение Алекса, хаотическая атмосфера сцены, обезображивающая линза с эффектом «рыбьего глаза», нацеленная на мистера Александра, когда он вынужден наблюдать за изнасилованием собственной жены – все это вызывает у зрителя смешанные чувства. Как говорит Колкер, «вся эта сцена немного нелепа и вместе с тем ужасающа». Мы чувствуем «отвращение и изумление», а не острые ощущения, которые обычно вызывает насилие в фильмах [192]. Гораздо позже в фильме Александр, которого играет Патрик Маги, со злорадным ликованием мстит своему обидчику, и мы снова остаемся в недоумении. Мы не знаем, как относиться к этому притворно улыбающемуся и припадочно дергающемуся краснолицему сумасшедшему, который включает Девятую симфонию Бетховена Алексу, после лечения по методу Людовика реагирующему на нее отчаянием, доходящим до самоубийства. Мы смеемся, но это нервный смех; мы не можем расслабиться и получить удовольствие.
Подразумевается, что небрежное великолепие Макдауэлла в сцене изнасилования под песню Singin’ in the Rain сообщает образу Алекса не обманчивую привлекательность жестокого бандита из фильмов в стиле нуар, а самодовольство одиннадцатилетнего мальчика. Как и следовало ожидать, эту сцену было сложно снимать. Корри говорила: «Четыре дня Малкольм меня мутузил, и ведь он по-настоящему бил меня. Одну сцену снимали 39 раз, пока Малкольм не сказал: “Я больше не могу ее бить!”» [193]
Алекс попадает в тюрьму после убийства «женщины-кошки», тощей дамочки средних лет в гимнастическом купальнике, которая приказывает ему поставить на место скульптуру в виде пениса с ягодицами: «Это очень ценное произведение искусства!» – верещит она. В этой сцене мы поневоле болеем не за пафосную «женщину-кошку», а за Алекса в его гульфике и маске с фаллоимитатором вместо носа. Здесь врожденное остроумие Алекса соперничает с высокомерным снобизмом буржуа, чьи вкусы гораздо вульгарнее, чем у него. Алекс примитивен и, как и все примитивы, представляет собой цельную натуру. А вот «женщина-кошка» склоняется к китчу: у нее на стенах висят картины женщин в смелых порнографических позах. Когда Алекс жестоко бьет скульптурой прямо по лицу «женщины-кошки», Кубрик использует резкий монтажный скачок: мы видим карикатурные изображения рта в стиле Роя Лихтенштейна, перекликающиеся с крупными планами лица Джанет Ли в сцене в душе из фильма «Психо».
В своих замысловато выписанных сценах физического насилия «Заводной апельсин» многое заимствует у Чаплина и Китона. («Я хотел замедлить ее до прекрасного парящего движения», – сказал Кубрик Гелмису о сцене на набережной, где Алекс дерется со своими приятелями.) [194] Этот фильм, как и почти любой голливудский мюзикл, представляет собой оду удовольствия от жизни. Лечение по методу Людовика опускает Алекса до глубин тошноты; напоминающий терновый венец аппарат, охватывающий его голову и заставляющий держать глаза открытыми, превращает его в версию монстра Франкенштейна. И все же в конечном итоге он возвращается к состоянию наслаждения. В финале «Заводного апельсина» снова появляется радость.
Нэрмор отмечает, что «Заводной апельсин» заканчивается, как и «Доктор Стрейнджлав», тем, что «искалеченное тело злодея возвращается к полноценной жизни» [195]. Фантазией Стрейнджлава было ядерное уничтожение во всем мире, а вот фантазия Алекса: лежа голым на заснеженной земле, он занимается сексом с прекрасной полуобнаженной женщиной, которая, раскачиваясь над ним в позе наездницы, явно получает огромное удовольствие. Между тем толпа джентльменов и дам в одежде эдвардианской эпохи с энтузиазмом аплодирует паре, и все это под звуки Девятой симфонии Бетховена, идущей к своему величественному завершению. Алекс в очередной раз восхищается потрясающе грандиозной музыкой Бетховена, словно накрывающей потоком жизненной энергии и безжалостной силы. Голос Алекса за кадром произносит знаменитую последнюю строчку: «Я вылечился, о да», а в следующем кадре мы уже видим титры под песню Джина Келли Singin’ in the Rain.
Макдауэлл сообщил, что когда он столкнулся с Джином Келли на вечеринке через некоторое время после премьеры «Заводного апельсина»», тот ушел, не пожав ему руку [196]. Может, это и справедливо, но Макдауэлл и Кубрик использовали эту мелодию для другой цели, как это характерно для великого искусства. Какое великолепное чувство, но при этом и тревожное.
«Но больше всего веселило меня, блин, то усердие, с которым они, грызя ногти на пальцах ног, пытаются докопаться до причины того, почему я такой плохой, – говорит Алекс в романе Берджесса. – То, что я делаю, я делаю потому, что мне нравится это делать». Он читает нам собственную проповедь: «Когда человек плохой, это просто свойство его натуры, его личности – моей, твоей, его, каждого в своем odinotshestve, – а натуру эту сотворил Бог, или Bog… Правительство, судьи и школы не могут позволить нам быть плохими, потому что они не могут позволить нам быть личностями» [197].
Bog так или иначе фигурирует в «Заводном апельсине» на всем протяжении фильма. Монологи врачей-бихевиористов – это пародия на христианство в версии апостола Павла, где осознание собственной жалкой греховности направляет человека на путь к спасению. Доктор Браном говорит Алексу «вы поправляетесь» и объясняет, что именно поэтому он чувствует себя плохо. Врачи всего лишь манипулируют физическими реакциями Алекса вместо того, чтобы заставить его понять, что совершенные им преступления – это неправильно. Тюремный священник также упускает из виду главное. Алексу стоит только правильно отреагировать на его реплики о благочестии и послушании, чтобы его сочли ставшим на путь искупления. Но на самом деле Библия нравится Алексу не из-за ее нравственного содержания, а из-за секса и насилия, которое совершали все эти «древние жиды». Тюремный священник наивно считает, что хорошие манеры Алекса означают искреннее раскаяние, в то время как на самом деле метод Людовика вызывает только условные рефлексы, так что нам больше не приходится беспокоиться о чьей-либо искренности. Реабилитация становится вопросом только внешнего поведения. «Убрать криминальные рефлексы, и дело с концом», – как сказано в романе Берджесса [198].