Москва тюремная

 
Гурам говорил по-русски из соображений тюремной этики: уж если на «хату» заехал вор, то беседу с ним «смотрящего», если она касается арестантской жизни, должны слышать все сокамерники.
 
 
Отари отвечал кратко, уверенно, но, как видно, все больше невпопад. И это не могло не укрыться от проницательного Гурама.
 
 
—
 
Извини за нескромность,
 
—
 
вкрадчиво спросил «смотрящий», скосив взгляд на воровскую татуировку,
 
—
 
а кто и где тебя короновал?
 
 
Шенгелая назвал «крестных отцов»
 
—
 
судя по всему, их имена ничего не сказали Анджапаридзе.
 
 
Еще несколько тонких вопросов, еще несколько имен уважаемых людей, упомянутых как бы вскользь (людей этих Шенгелая, естественно, не знал) — и «смотрящий» плавно съехал с темы.
 
 
Любая ошибка, любой промах наносят по репутации авторитета или человека, причисляющего себя к таковым, огромный удар. И исправить прокол, особенно если он допущен при первом знакомстве, порой очень нелегко... Шенгелая понимал, к чему «смотрящий» задает так много вопросов, понимал, что авторитет его безвозвратно пошатнулся, но изменить ничего не мог.
 
 
После беседы с Гурамом отношение к Отарику немного изменилось. Нет, внешне все оставалось по-прежнему: показное уважение сокамерников, лучшее место на нижних нарах, которое Шенгелая на правах вора занимал единолично. Но прежней открытости к себе «апельсин» больше не ощущал. Более того — авторитетные блатные, коих на «хате» было несколько, старались не вести при нем серьезные разговоры, не называть имен и погонял...
 
 
Гурам, уединившись на своих шконках за занавесочкой, два дня подряд писал «малявы», которые отправлял по всему корпусу при помощи «дорог». На третий день он вежливо напросился на очередную беседу с «вором».
 
 
— Батоно Отари, — произнес Анджапаридзе, — я тут с нашими жуликами связался. Ты уж извини, но не знают они такого вора Отарика... О Важе Сулаквелидзе слыхали. Об Армене ереванском — нет. Короче, воры очень сомневаются, что ты жулик. Вот, прочитай.
 
 
С этими словами Гурам передал собеседнику «маляву», в которой воры без обиняков спрашивали — не «апельсин» ли Шенгелая?
 
 
— Ты за «коронацию» лавэ платил? — бесцеремонно поинтересовался Гурам. Врать не приходилось, но «апельсин» немного переиначил ответ:
 
 
— Я дал филки на общак. А потом еще давал, регулярно.
 
 
— Без разницы, — «смотрящий» никак не отреагировал на такую постановку вопроса. — Короче говоря, паханы пишут, чтобы мы не считали тебя за вора.
 
 
— Это почему? — возмутился Отари.
 
 
Он вспомнил и слова Важи — мол, ничего не бойся, веди себя так, как должно, и кровные пятьдесят штук баксов, отданные в Тбилиси за «коронацию», и деньги, которые он регулярно отчислял в воровскую кассу из своих доходов... В этот момент Шенгелая не думал, что деньги и купленный титул — одно, а уважение и авторитет, который не приобретешь ни за какие баксы, — совершенно другое...
 
 
— Почему же? — повторил он чуть дрогнувшим голосом.
 
 
— Потому, земляк, что паханы так решили. Потому, что ты «апельсин». А у нас на тюрьме такие порядки: если «апельсин» не докажет своего авторитета, он становится «мужиком», то есть обычным арестантом.
 
 
— Так я что — «мужик»? — искренне ужаснулся Отари.
 
 
— Получается, что да. Да ты себя сам таковым поставил, — продолжал «смотрящий» чуть более примирительно. — О чем я тебя ни спрашиваю — ничего толкового сказать не можешь. С жуликами нашими связи не имеешь, точно, не в падлу сказано, лунявый какой. Четвертый день на «хате», а жизнью нашей совсем не интересуешься. Кто же ты после этого есть?.. — После непродолжительной, но многозначительной   паузы   Анджапаридзе,    перейдя   на   грузинский, по-доброму
 
посоветовал:
 
   —
 
   Ты только в амбицию не впадай, не ты такой первый. Веди себя нормально, и все будет путем. «Мужиком» тоже можно прожить неплохо. Шенгелая сглотнул некстати набежавшую слюну.
 
 
—
 
А можно мне самому с этими паханами, которые на «спецу» сидят, связаться?
  
 
—
 
Можно, конечно! Но они тебе то же самое скажут. А вот наколочку-то свою,
 
—
 
Гурам покосился на изображение змейки, обвивающей кинжал,
 
—
 
лучше тут как-нибудь сведи. С этапа на зону придешь, тебя сразу же спросят: мол, за наколку отвечаешь? Ты не ответишь, тебе и предъявят. Знавал я одного такого
 
...
 
Два часа ему дали, чтобы свести. То ли «кольщика» рядом не оказалось, чтобы затушевать, то ли инструментов
 
...
 
Так он электрокипятильником на своем теле выжигал
 
...
 
Так-то.
 
 
В этот же день Отари покинул привилегированную нижнюю шконку у окна, переехав на другое место, менее комфортное. Нары на третьем ярусе, так называемую «пальму», приходилось делить с семидесятилетним дедушкой-рецидивистом из Твери, татуированным с головы до ног, и молодым бритоголовым пацаном-»первоходом» из какой-то люберецкой «бригады». Арестанты спали в три смены. Настроение Шенгелая упало до нулевой отметки.
 
 
Новости с воли, передаваемые адвокатом, были противоречивыми.
 
 
Со слов защитника, Важа Сулаквелидзе уже знал о том, что тюрьма не приняла «крестника» за вора. Важа объяснил это интригами, которые якобы плетут русские жулики против кавказцев вообще и Сулаквелидзе лично.
 
 
Но зато один из бойцов Шенгелая, участвовавших в «наезде» на фирму-должника, за достаточно скромное вознаграждение согласился взять вину на себя. Следствию было наплевать, кто именно пойдет «паровозом»: если есть преступный эпизод и есть человек, который во всем сознается
 
—
 
почему бы не взвалить весь груз на него?
 
 
—
 
Следствие подходит к концу,
 
—
 
сообщил защитник,
 
—
 
где-то через месяц дело передадут в суд. Крепитесь, Отари Константинович. Ваши друзья делают для вас все возможное. Я тоже. А теперь нам следует изменить тактику поведения на следствии. Вот, послушайте
 
...
 
 
Легко сказать
 
—
 
«крепитесь»! Особенно тут, в мрачном ИЗ, особенно без привычных атрибутов шикарной вольной жизни, особенно когда переступал порог тюрменой «хаты» в одном качестве, а был воспринят в совершенно другом.
 
 
Тем не менее Отари крепился.
 
 
Чтобы задобрить сокамерников и лично Гурама, несколько раз передавал, как и положено, на общак деньги, сигареты и продукты. Лавэ, табак и бациллы, конечно же, были приняты, но отношение к «апельсину», снисходительное и чуть-чуть пренебрежительное, тем не менее осталось.
 
 
Это пренебрежение, сквозившее в интонациях, в жестах, зачастую просто во взглядах, больше всего злило Шенгелая. От постоянного недосыпания, спертости воздуха и переживаний он осунулся, похудел, счернел. В интонациях Отари даже при разговоре со следователем и адвокатом сквозила скрытая агрессия.
 
 
Казалось
 
—
 
еще немного, еще чуть-чуть, и прорвет гнойный пузырек в душе Шенгелая, и агрессия эта, ядовитая и зловонная, выплеснется наружу
 
...
 
 
Так оно и случилось.
 
 
* * *
 
 
Круг развлечений на любой «хате» ИЗ, как правило, невелик. Книги, газеты, телевизор, настольные игры «под интерес», рассказы о прошлой, вольной жизни. Иногда подследственные демонстрируют друг другу фотографии, переданные адвокатами или родными — ночные клубы, казино, забугорные курорты. Впрочем, долго хранить фотографии в тюрьме считается дурной приметой. Фото, как правило, возвращают на свободу через тех же защитников или родственников.
 
 
Именно с фотографии все и началось.
 
 
Адвокат Шенгелая по просьбе подследственного передал несколько снимков: Отари в Испании, на роскошных пляжах Коста-Брава, Отари в Швейцарии, на модном горнолыжном курорте, Отари в Америке, в Диснейленде, Отари в Ялте, в бассейне интуристовской гостиницы...