Убить королеву

Я снова начинаю плакать. Я смотрю на тело отца, на кровь, уже запятнавшую белый лен простыни, на торчащие из-под нее пальцы левой руки, согнутые, как будто он подзывает меня к себе. Нет такого числа, счет от которого на корнуолльском помог бы моему горю, но я все равно заставляю себя считать, даю себе пять секунд на чувства, прежде чем приступать к делу. Мне нужно понять, как выбраться из этого дома и как сделать еще тысячу вещей.
Я добираюсь до onan, единицы, и слышу наверху грохот, тихий вскрик и проклятия. Человек Гренвиля что-то уронил, или на него что-то упало. Но теперь он точно меня не услышит, так что я тихонько, босиком, перебегаю переднюю и бросаюсь в отцовскую библиотеку, низко пригнувшись, чтобы меня не заметили через окно.
Библиотека, как и весь дом, перевернута вверх дном, мебель опрокинута, книги сброшены с полок, ящики выдвинуты, все вывалено на пол. Но люди Гренвиля не слишком-то тщательны. Если бы они так не злились, не дрожали от ненависти, не наслаждались своей победой, они бы нашли кое-что похуже священника.
В третьем шкафу, считая от камина, на третьей полке сверху, есть панель, а за ней ниша размером с каравай хлеба. Там отец хранил важные бумаги и деньги, из которых платил слугам. Это секрет, а значит, я все об этом знаю. Я высокая, но мне все равно приходится придвинуть стул, чтобы дотянуться до полки. Стремянка валяется на полу, и я не рискую ее трогать, чтобы не шуметь.
Я быстро нахожу то, что искала: пачку писем, перевязанную черной лентой, и красный бархатный кошель с монетами. Остальное кидаю в камин, где все еще теплится пламя. Слезаю со стула и возвращаюсь к двери, прислушиваясь. Судя по шуму и топоту, человек Гренвиля все еще возится наверху, так что я выбираюсь в переднюю и быстро бегу в крыло слуг. Сначала я думаю утащить пару дорожных платьев из комнаты служанок, но потом соображаю, что люда Гренвиля будут искать девушку, а не мальчика, поэтому нахожу в комнате лакея штаны, рубашку, жилет, куртку и сапоги, перчатки и шляпу. Надеваю все, кроме сапог, пихаю свою ночную рубашку под матрас. Привязываю кошель к поясу, письма прячу под жилет и, держа сапоги в руках, чтобы не шуметь, выхожу к телу отца. Я рискую, меня можно увидеть и с лестницы, и от двери, но я не могу уйти, не попрощавшись. Я шепчу «прости», «люблю тебя», «прощай» дрожащими губами.
Сверху опять доносится шум, топот, треск, и мне пора бежать. Я встаю и оглядываюсь. Я последний раз в этом доме, последний раз в Ланхерне, фамильном гнезде Арунделов, доме моего отца и его отца… после их смерти все здесь принадлежит мне, но ни один суд не признает этого. Я нищая сирота без дома, без титула. От гнева и горя мне хочется кричать. Я бы закричала, да только тогда меня услышат даже у моря.
Я подбираю отцовский меч и крадусь по коридору к маленькой прихожей в задней части дома. Подложив по перчатке в каждый сапог — так они мне велики, — зашнуровываю их. Тихо, осторожно, сдвигаю щеколду и выскальзываю в ночь. Дождь ослепляет меня, я ничего не вижу в футе перед собой, но я знаю Ланхерн не хуже собственной ладони и двигаюсь быстро, обходя изгороди, деревья и болотистые участки. Мне нужно добраться до конюшни и взять там лошадь. Я ничего не вижу, но знаю, что почти уже дошла, я всю жизнь хожу этой дорогой. Всего пара сотен футов…
И тут я врезаюсь в него.
От удара я падаю на землю, но, суд я по удивленному приглушенному крику, человек Гренвиля тоже упал. Он пытается подняться, но я быстрее. Я высоко поднимаю отцовский меч и шепчу то, что могу вспомнить из пятьдесят первого псалма, молитвы о прощении, то, что мне понадобится, потому что через несколько секунд я стану убийцей. Но тут я узнаю его. Темные волосы, темные глаза, серьезное выражение лица — такое же, как в обычные дни. Это Йори, конюх моего отца.
Йори нанялся к нам в прошлом году, а сам он из Плимута. Это единственный в усадьбе человек одного со мной возраста, который не женат, но, как и все остальные, он убежденный католик и при этом работает на моего отца, то есть совершенно не годится в женихи девице моего положения. Не говоря уж о том, что больше всего на свете мечтает принять сан.
Когда отец его нанял, я настолько истосковалась по мужскому обществу, что все это не имело значения. Во время мессы я садилась поближе к Йори, чтобы он мог насладиться моим пением. Я надевала девственно-белые одежды, брала лучшие четки, молитвенник и Библию, и тяжесть священных предметов пригибала меня к земле. Я надеялась, что, если я буду достаточно благочестива, он забудет о своем желании посвятить себя Богу и посвятит себя мне.
Я уже упоминала, что глупа, но, пожалуй, стоит признаться в этом еще раз.
— Катерина? Вы ли это?!
— Да. — Я опускаю меч, радуясь, что не отсекла ему голову. — Что ты здесь делаешь?
— Прячусь. — Он отводит со лба промокшие волосы. — Я сидел в конюшне, но туда кто-то вломился, и я убежал. Подумал, что снаружи будет надежнее.
— Он все еще там?
— Не знаю, темно.
— Они же не забрали лошадей?
— Нет. Но, Катерина… Что вы-то здесь делаете? Почему вы так одеты? Я и то вас не узнал поначалу, в штанах-то… Принял за одного из них. — Он на мгновение замолкает, а потом продолжает: — Его увели? Вашего отца. Я видел, что они тащили людей прочь, но не разглядел, кого.
Я не буду больше плакать. Не сегодня. И мои пять секунд уже минули.
— Нет. Его не увели, его убили.
Йори крестится и шепчет молитву на латинском. Я не прерываю его, хотя мне все это успокоения не приносит.
— Что нам делать? — спрашивает он, закончив. — Здесь нельзя оставаться. Если нас найдут, то тоже заберут.
— Знаю. Я собиралась взять отцовского коня и бежать.
Он кивает, серьезный, как всегда.
— Я приведу. Возьмем Палланта и Самсона. Они самые быстрые и сильные.
Я понимаю, что убегу не одна, потому что бросить тут Йори не смогу.
— Может, подождем, пока они уйдут? Они могут увидеть или услышать, как мы бежим, и отправить погоню.
— Возможно, — отвечает Йори. — Но чем дольше мы медлим, тем больше рискуем, что нас найдут те, кто здесь остался. Или вернутся другие. Но я кое-что придумал. Подождите здесь.
Он исчезает в темноте, и я снова остаюсь одна. Дождь все не прекращается, поднимается ветер, шумит в луговой траве по пояс; море беспокойно, и я слышу его отсюда. Люди Гренвиля могут пройти в нескольких футах от меня, а я их не замечу. Я прячусь за изгородью, хватаясь за меч. Жду, жду, но ничего не происходит. Сначала я злюсь, потом тревожусь. Вдруг они схватили Йори?
Я уже собираюсь искать его, но тут слышу топот копыт, а потом замечаю силуэт лошади, галопом мчащейся по пустоши. Где-то поодаль кричат: «Стой», и я успеваю подумать, что Йори убежал без меня. Но тут человек Гренвиля бежит к дому, зовет второго, оба бросаются в амбар, и я начинаю понимать замысел конюха.
Потом я слышу дыхание, и рядом, держа Самсона и Палланта в поводу, появляется Йори.