Татуированная любовь

– Не трогайте меня. Тиган…
– А ну-ка, грузите его!
Меня поднимают за руки. Стараюсь смотреть на Елену до конца, но не могу справиться с пятью копами. В коридоре замечаю «бейсболиста», лежащего на полу с окровавленным лицом.
Слышу обрывки фраз, а внизу моя львица кричит. Повсюду копы, гудки, фонари, высокие окна. Когда они вытаскивают меня из раздевалки, слышу:
– Мы услышали крик… Он пытался изнасиловать ее. Мы хотели помочь девушке, но он нас всех…
ЧТО ОН НЕСЕТ?
Если бы я мог кричать, я бы это сделал, но ничего не выходит. Этот чертов ублюдок лжет!
Изо всех сил пытаюсь дотянуться до него и кричу от ярости, но полицейские быстро справляются со мной. Только миновав двери, которые раньше были закрыты, я наткнулся на взгляд Софи, разговаривающей с двумя полицейскими. Эта сука плачет? Сейчас заплачет еще сильнее!
К счастью, полицейские, которые меня держат, немного ослабили хватку, и мне удается застать их врасплох. В два прыжка добегаю до Софи и с силой толкаю ее плечом. Через секунду она оказывается на полу. У меня свободны только ноги, но этого достаточно. Как раз успеваю нанести удар, и звук хруста, за которым следует вой, доставляет мне удовольствие. Сука!
Плюю ей в лицо, и меня бьют копы. Это того стоило, Софи никогда меня не забудет.
Я снова на земле, под прицелом нескольких пушек. Прохлада асфальта приводит меня в чувство. Болит все: живот, лицо, спина, ребра и руки. Особенно руки.
– Пакуем его, он задиристый. Вызовите еще одну скорую для девушки, у нее течет кровь.
Слышу, как Софи кричит от боли: сломанный нос – это нехорошо, но лучше, чем когда тебя насилуют на глазах у твоего парня…
    
Глава 48 
Очень скоро я оказываюсь в полицейской тачке, зажатый между двумя вооруженными копами. Машина заводится.
– Перестань брыкаться, татуированный. Знаешь, что делают с насильниками в тюрьме? Ух, повеселишься, – говорит офицер рядом со мной.
Плюю на него. Я ничего не мог сделать… Он хватается за мой подбородок рукой и сжимает изо всех сил. Кричу от боли.
– Меня тебе не уложить, как тех четверых. Не усугубляй свое положение, малой!
Изо всех сил верчу головой, дабы он ослабил хватку, и опускаю голову, чтобы выплюнуть кровь, что течет во рту.
Боль нестерпимая, мне ничего не помогает. По-моему, у меня как минимум одно ребро сломано. Проезжаем мимо машины скорой помощи, сирены завывают, а световые сигналы ослепляют.
Едва поднимаю голову. Становится слишком шумно.
На сердце снова тяжело, оно душит меня. Слезы льются, и я не могу отдышаться. Елена совсем одна, с ними…
Качаю головой, и она кружится. Закрываю глаза. Кажется, что падаю.
Больше не в силах держаться.
– Эй! Проснись! Эй!
Я чувствую, что мое тело никак не реагирует. Боль в животе тянет меня неконтролируемым удушьем, меня тошнит.
– Черт побери, его рвет кровью! Эй! Малой, проснись! Открой глаза!
– Едем в отделение неотложной помощи.
Прости, Елена… Прости, мама. На этот раз я точно сяду в тюрьму. Но я поступил правильно…
 
* * *
– Мадам, вы не можете претендовать на усыновление. Ваша ситуация не позволяет, вы понимаете?
– Я же работаю! Не вижу, в чем проблема. И он живет у меня с тех пор, как вышел из больницы три месяца назад! – возмущается Натали.
Мы в кабинете какой-то толстой дамы. Моя мама очень хочет меня усыновить.
Я тоже хочу. Я останусь с ней, вот так. Она сказала, что после этого меня будут звать Тиган Солис. Мне больше нравится, чем Доу. Бенито смеется надо мной, потому что у меня нет настоящей фамилии, но когда нет семьи, нет и фамилии.
– Ваша работа – еще не все, миссис Солис. Один человек не может претендовать на усыновление. Вы должны быть замужем не менее четырех лет. Таков закон, я ничего не могу для вас сделать.
Натали вздыхает. Не люблю, когда она злится. Она никогда не сердилась на меня, но мне не нравится видеть ее грустной.
– А если Тиган напрямую попросит?
– Его выбор будет иметь значение только в тринадцать лет. Вы должны ждать еще два года. Тиган, если спустя эти годы ты все еще захочешь жить с мадам Солис, скажи мне, ладно?
Смотрю на нее, и мои глаза горят. Больше не в силах ничего сказать. Слова не хотят выходить, и это меня бесит.
– Тогда напишешь, не волнуйся, Тиг. Тебе не придется говорить, – говорит мне мама.
Прячусь за ней.
– За ним все еще наблюдают? – спрашивает дама.
– Да, он посещает психиатра четыре раза в неделю, но никаких улучшений. Он говорит только со мной и не вспоминает…
Слезаю со стула, мне совсем не хочется, чтобы на меня смотрели другие.
– Тиг, хочешь побыть рядом? – интересуется Натали.
Киваю головой и подхожу.
– Он с вами разговаривает или общается просто жестами? – спрашивает дама.
Тут есть карандаши и бумага, круто.
– Он говорит со мной наедине, но как только появляется кто-нибудь, то молчит. Поэтому он и должен остаться у меня, понимаете? Вы знаете его досье, травма так сильна, что он заперся внутри. Мальчик чуть не стал немым, не говоря уже об амнезии. Он не может сразу отправиться в новую семью, а должен остаться со мной. Даже психиатр так считает.
– Хорошо… Очень хорошо. Мы подождем еще три месяца, чтобы узнать, есть ли какие-либо изменения в ситуации с Тиганом. Но если нет…
 
* * *
Бип… бип… бип… бип… бип…
Где я, черт возьми?
Бип… бип… бип… бип… бип…
Что это за свет?
– Сэр? Вы меня слышите?
Да.
Бип… бип… бип… бип… бип…
Кто это? Почему я не могу двигаться?
Бип… бип… бип… бип… бип…
– Вы в больнице, сэр, откройте глаза.
Делаю усилие, и они открываются, а затем снова закрываются. С трудом открываю их вновь. Кто она такая?
– Вы в отделении неотложной помощи, сэр, у вас внутреннее кровотечение, и мы должны вас прооперировать. Вы можете назвать мне ваше имя?
Моргаю, чтобы прогнать навернувшиеся слезы. В конце концов, закрываю глаза. Здесь слишком много света здесь. А Елена где?
– Сэр? Сэр! Мы теряем его.