Френдзона для бэдбоя (СИ)

— Да я уж вижу, что в остальном ты преуспел.
— Пап, перестань. Ну чего ты…
Я опускаю глаза под суровым родительским взглядом.
— Бери лопату, парень. Червей накопаешь, — наклоняет к Максу отполированный временем черенок. — Что нарыбачишь, тем и отужинаем.
— Да ты не бойся, — ободряюще шепчет Ксюша. — За углом есть рыбный магазин. Поймай мне крабовые палочки.
Раньше заката ждать их смысла нет. Я неторопливо занимаюсь домашними делами. Старательно отгоняю мысли о том, что происходит сейчас на озере. В конце концов, Мартышев вполне способен за себя постоять. Пусть всё выяснят между собой подальше от детских ушей.
К обеду Ксения укладывается спать. Я не нахожу себе места. Чтобы отвлечься, решаю потратить время с пользой, иду собирать урожай с растущей за домом айвы. Заполняю доверху ведро, аккуратно спускаюсь с лестницы, ссыпаю на хранение в ящик и так по кругу.
Как бы ни била ключом жизнь в большом городе, а дома даже воздух слаще. Пьянит и кружит голову, вызывая беспричинную улыбку.
Тихо напевая, иду по дорожке. Под ногами шелестит листва, над розовыми кустами порхают бабочки-крапивницы, благодать! Вот честно, лучшая антистресс-терапия.
Мечтательно улыбаясь, захожу в бревенчатый сарай. Окон здесь нет, солнечный свет проникает лишь через щели меж брёвен. Я ориентируюсь по памяти. Высыпаю айву в ящик, когда на талии смыкаются горячие ладони. У меня по коже проходится россыпь мурашек.
— Помочь? — звучит над ухом хриплым голосом.
Я тут же оборачиваюсь, впечатываюсь носом в грудь Макса. В вязкой тишине слышно, как громко и часто он дышит.
— Ты чего так рано?
— Сначала потерял поплавок… Потом утопил удочку… А после подтянулись знакомые твоего отца с вином, и я решил, что проще купить ребёнку крабовые палочки, чем слушать их насмешки, — выдыхает Мартышев, одной рукой притягивая меня к себе.
— А меня ты чем порадуешь, добытчик? — усмехаюсь, слегка отстраняясь, чтобы поймать равновесие. Я почти физически ощущаю, как сильно нас влечёт друг к другу.
— Исполню любые три желания, — многообещающе шепчет мне на ухо.
Тело заполняется приятной тяжестью. Утягиваю его в угол сарая, где свалены мешки с зерном.
— Ну и зачем быть таким транжирой? Лучше выполни одно. Три раза…
Я не планировала так скоро переводить отношения с Мартышевым в горизонтальную плоскость. Да чёрт! Я вообще не собиралась лезть на старые грабли! Пять лет просыпалась с мыслью, что больше никогда… Ни за что… Да ни в жизни!
Но вот я лежу на прохладных мешках и помогаю ему срывать с себя одежду. Сейчас мне плевать, как больно жалили злые языки, сколько стекла было молча проглочено, сколько слёз о нём было не выплакано.
И я не хочу быть той, кто держит камень на сердце или за пазухой. Хочу быть снова собой. Наивной девчонкой, что верила когда-то словам и клятвам, не ждала предательства, не предавала сама. Не мыслила кого-то другого рядом с собой.
Бревенчатая постройка пронизывает осенней сыростью. Дымный шлейф догорающей неподалёку листвы не в силах перебить запах многолетней пыли. Странное сочетание, но мне нравится. Оно бередит что-то внутри, не отболевшее, давнее.
Привыкшими к темноте глазами читаю на мужском лице игру эмоций, потому что говорить о чём-то сейчас невозможно: губы заняты и мысли путаются.
Макс словно обезумел.
Я точно невменяема.
Тишина рассеивается лишь шелестом сминаемой одежды, громким дыханием, влажным шёпотом поцелуев.
— Замёрзла?
— Не знаю…
Нетерпеливые пальцы впиваются в предплечья, поднимаются вверх, оставляя за собой пылающие полосы. Близость его тела кружит голову. Покрытая мурашками кожа плавится под сильными руками.
— Дай рассмотреть тебя… — Живые кандалы на моих запястьях заставляют откинуться на мешки, теснее обвивая ногами его талию. — Вот так, Мари… Не зажимайся.
Макс продолжает оттягивать мои запястья до лёгкой боли в мышцах, и я послушно выгибаюсь дугой в пояснице. Запрокидываю голову, открывая шею для жадных поцелуев.
Сквозняк зализывает влажные дорожки и прикусы, оставленные его алчным ртом. Меня потряхивает от перепада температур.
 
— Иди ко мне, согрею… — проскальзывает горячим воздухом по искусанным губам.
Обоюдное нетерпение гасит в зачатке любые проявления нежности. Лавина выстраданного, острого, долгожданного, не даёт вздохнуть. Будто сорвавшись с цепи, беспорядочно цепляемся друг за друга, жертвуя осмысленностью в угоду страсти. И это первобытно. Где-то даже отталкивающе, но необходимо той глухой к условностям потребностью, с какой утопающий хватает воздух. Потому что промедление пытке подобно. Или смерти равно. Или и то и другое. Выяснять не берусь.
Жёсткая мешковина натирает спину и тяжесть накрывшего меня собой Макса это только усиливает. Кожа саднит, гудят натянутые мышцы, нервы искрят на каждую секунду промедления. От напряжения звенит каждая клеточка. Не от дискомфорта, нет. И даже не от холода. Нас обуял животный голод, что расползается по всему телу, нещадно ломает каждую кость.
Но Макс не тот, кто будет долго топить в сиропе, прежде чем взять своё. Ему не привычно сдерживаться. Ему вообще несвойственно чем-то себя ограничивать. И всё же то, что он со мной вытворяет — это что-то запредельное. Бесстыдное, как его непосредственность. Неистовое, как его ярость. Ошеломляющее, как его раскаянье.
Лицо нещадно пылает, когда Макс замирает, прижимаясь лбом к моему лбу.
Громко втягивает воздух, словно перед решающим рывком…
Коротко выдыхает мне в приоткрытый рот…
И я захлёбываюсь от острого чувства единения.
Простые движения и ритмичное перекатывание мышц топят в удовольствии. Это даже не физика, а что-то происходящее на уровне духовных материй. Какой-то невидимый ток, что полосует нервы, оставляя рубцы расцветать эндорфинами.
Жарко. Торс Макса блестит в полумраке, покрытый испариной. На плечах набухают алые борозды, вероятно, оставленные моими ногтями. Не помню, когда его пометила, но результат приятен до одури. Он напрочь сносит концентрацию, осознанность, всё.
Запах мужских духов в тепле распускается, перебивает горечь дыма и терпкую сладость айвы. Тем давним октябрём Макс пах точно так же. И вот эта тонкая нить, связывающая настоящее с прошлым, резко натягивается, выворачивая меня душой наизнанку.
Лёгкие сжимаются то ли в стоне, то ли во всхлипе, то ли в полном дикого восторга крике. Потому что ещё никогда, никогда в жизни мне не было так хорошо! Никогда я ещё не растворялась в другом человеке вот так — без остатка.
— Макс… Боже… — еле слышным выдохом.
Обмякаю под ним с закрытыми глазами, досматривая, как медленно тает вспыхнувшее под веками зарево.
Макс замирает. Весь дрожит, как дрожала я от эмоций в наш первый раз.
— Продолжим? Или сначала хочешь прийти в себя?
Загнанно дышу, пытаясь сфокусировать на нём плывущий взгляд и собрать в кучу ошмётки мыслей.
— Что? — спотыкаюсь на одном-единственном связном слове, с трудом срывающимся с непослушного языка.
И неотрывно смотрю на его рот, намереваясь прочитать по губам, если слух опять подведёт.
— Говорю, Ксюша нас не потеряет, если мы сразу перейдём ко второму желанию?
— Она спит.
Макс ничего не отвечает. Просто медленно обводит губами горящие скулы. Заново по капельке, по миллиметру вдыхает жизнь в моё тело, как будто напрочь потерявшее чувствительность.
Не подозревала, но…
Удовольствие такой силы размазывает.
Наша близость как встреча после долгой разлуки. Первый раз — череда хаотичных объятий, слепящий восторг, оглушающий пульс. Получилось больше надкусить, чем распробовать.
Второй — не менее пылкий, но всё же диалог. Прислушиваюсь к себе, присматриваюсь, что нравится ему. Уже не так торопливо… по крайней мере, поначалу. Ведь заканчивается всё сбитым вхлам, хрипящим у обоих дыханием и просыпавшимся из крайнего мешка зерном.
Третий… третий это больше про эстетику. Эстетику обнажённых душ.