Голос пойманной птицы
Всю следующую неделю я то жалела, что согласилась опубликовать «Грех», то с досадою понимала: Насер имел полное право представить публике мое стихотворение так, как считал нужным. В конце концов я успокоилась на том, что «Грех» – доказательство моих поэтических стараний, а также стремления жить по собственным правилам. Пусть я нетвердо понимаю, кто я и чего хочу, но это стихотворение – в том числе мой отказ смиряться и молчать, и я не жалею, что написала его.
Так, по крайней мере, я утешала себя, готовясь к вечеринке по случаю выхода нового номера, которая должна была состояться на следующей неделе. «Мыслитель» процветал, и я знала, что в обязанности Насера как главного редактора входит поддерживать отношения с другими редакторами, писателями и меценатами. Но вот его предложение составить ему компанию на вечеринке немало меня удивило. Мы нечасто показывались вместе на публике, да и в этих случаях выбирали места, где нас вряд ли увидят знакомые Насера. Кофейня в Кередже, кафе возле книжной лавки – Насер ценил их не столько за уют, сколько за уединенность. Вечеринка же планировалась в чьем-то особняке, и все гости были ему знакомы.
– Тебе нужно больше общаться, бывать на людях, – возразил он, когда я поделилась с ним сомнениями. – Если хочешь добиться известности, тебя должны видеть в обществе.
Скорее всего, это приглашение было своего рода извинением за то, как он опубликовал «Грех», и все же, когда Насер непринужденно обхватил меня за талию и повел к гостям, я смутилась.
– Думаешь, ни у кого не возникнет вопросов, почему мы здесь вместе? – шепнула я, когда мы шли к гостиной.
Насер рассмеялся и только крепче обнял меня.
– По-твоему, мы единственные, у кого есть секреты?
Сперва я от волнения не замечала вообще никого, но, пока мы шли по сумеречным комнатам, полным табачного дыма и разговоров, моя оторопь сменилась восторгом. Женщины с высокими прическами-ульями, в черных коктейльных платьях, точно на фотографиях в модных европейских журналах. Мы миновали парочку, страстно целующуюся в коридоре, потом еще одну, ругавшуюся возле барной стойки. Из сада доносилась пронзительная музыка. Джаз. В тот вечер я услышала его впервые и сразу же полюбила. Эта музыка, подумала я, способна расшевелить тело и заставить сердце биться быстрее.
Я выпустила руку Насера, и он куда-то ушел. Я направилась на террасу, как вдруг заметила брюнетку в ярко-синем платье – длинном, пышном, облегающем талию. Волосы женщина повязала шарфом в тон платью. У нее было фарфоровое лицо, большие черные миндалевидные глаза она подвела сурьмой. Окружающие ее мужчины с увлечением слушали ее рассказ.
Заглядевшись на женщину в синем платье, я заметила Насера, лишь когда он подошел к возвышению в дальнем конце гостиной.
– Дамы и господа! – начал он, перекрикивая гул голосов.
Поприветствовав собравшихся, он представил почетных гостей: бессменного издателя крупной городской газеты, прославленного поэта, который недавно вернулся из-за границы, где читал курс лекций в университете, и известного прозаика, на вид совсем юного, не старше двадцати. Насер по очереди обводил их рукой, они благодарно кивали. Наконец дошла очередь до меня.
– А теперь мне выпала честь представить вам поэта, чьи произведения воплощают отважный голос новой иранской женщины. – Он спустился с помоста, подошел ко мне. – Форуг Фаррохзад! – объявил Насер и взял меня за руку. – Не откажите в любезности, прочитайте ваше стихотворение «Грех».
От изумления я застыла как вкопанная, не в силах пошевелиться. Насер словом не обмолвился, что попросит меня сегодня прочесть какое-то из моих стихотворений, и уж тем более это. Он специально меня не предупредил, потому что знал: я наверняка откажусь, но если попросить при всех, у меня не останется выбора, придется читать. Кровь бросилась мне в лицо, но как ему возразить, не выставив себя трусихой? Я направилась к нему, поднялась на помост. Заметив обращенные ко мне лица, я оробела. Щелкнул затвор фотоаппарата, блеснула вспышка. Кашель смолк, в публике послышался шепот, даже смешки, но тут я увидела, что женщина в синем платье внимательно смотрит на меня. В ее взгляде я прочла ободрение и участие, и это придало мне уверенности.
Я набрала в грудь воздуха и начала читать стихотворение. Собственный голос казался мне унылым и монотонным, но я до последней строчки старалась выговаривать слова четко и держать темп. Когда я закончила, многие слушатели потупились. Никто не захлопал, не сказал ни слова. Женщина в синем платье, наклонив голову набок, с любопытством меня разглядывала. Наконец в глубине гостиной послышалось бормотание, раздались жидкие аплодисменты.
После меня выступали другие поэты и прозаики, но я не слышала ничего и никого. Мной вновь овладела ярость, как в тот миг, когда я увидела, в каком чувственном обрамлении напечатали «Грех». Меня провели, как дурочку. Я направилась в глубь гостиной (мне не терпелось уйти от Насера) и вновь заметила ее, ту женщину в синем платье, которая привлекла мое внимание ранее. Она сидела на кушетке; завидев меня, женщина неожиданно ласково улыбнулась.
– Мне понравилось ваше стихотворение. – Она подвинулась, освобождая место для меня. – Знаете, вы очень хорошо пишете. И еще вы смелая.
– Вы очень любезны. – Я села рядом с нею.
– Дело не в любезности, – ответила она. – Вы пишете… – Она примолкла, подбирая слова. – Просто.
– Просто? – Я снова почувствовала, что краснею. – То есть глупо?
Она рассмеялась.
– Вовсе нет, – запротестовала она, – я имела в виду, без вычурности. Естественно.
Я кивнула.
– В таком случае повторюсь: вы очень любезны.
Она снова улыбнулась, наклонила голову.
– Тогда, быть может, вы любезно позволите называть вас Форуг?
– Конечно.
– В таком случае зовите меня Лейлой. – Она придвинулась ко мне. – Сколько вам лет, Форуг?
– Девятнадцать.
– И вы замужем, насколько я поняла из вашего стихотворения?
Я нахмурилась, и она предположила:
– Вам неприятно, что я спрашиваю об этом. Вам неловко от моей бесцеремонности.
– Нет, что вы, просто, как только заходит речь о моих стихах, меня каждый раз спрашивают об этом. – Я вспомнила встречу с редактором журнала «Пайам».
– И когда слышат, что вы замужем, меняются в лице. Как будто вы не имеете права делать то, что делаете. Писать то, что пишете.
Ее прямота поразила меня.
– Да, – ответила я, – именно так.
Она положила руку мне на плечо, понизила голос:
– Меня заинтересовало ваше творчество, Форуг, мне кажется, нам есть о чем поговорить. – Она раскрыла блокнотик. – Сможете приехать ко мне на следующей неделе? В пятницу, часа в три?
Придется задержаться у матери дольше, чем я планировала, но я уже знала, что обязана согласиться. Что я хочу согласиться. Я смущенно промямлила: