Нерушимый 3

Девушка зябко переминалась с ноги на ногу возле ресторана, куда нас не пустили, одетая в бордовое короткое пальто и юбку чуть выше колен. Ноги у нее были тонкие, с острыми коленками, худобу подчеркивали сине-красные берцы со шнуровкой.
Я подошел к ней, только сейчас заметив, что она лишь ненамного ниже меня.
— Привет.
Девушка, смотрящая на море, повернулась, пятерней приглаживая волосы, которые трепал ветер, и расплылась в улыбке.
— Привет, Саша!
Она была бледна, под глазами проступали темные круги, видимые даже под пудрой. В дневном свете стало видно, что она старше меня, ей лет двадцать пять, а может, и больше. Или нет, и это просто отпечаток лихой жизни?
Она неожиданно повисла у меня на шее, а я инстинктивно отшатнулся, вспоминая, чем закончилось наше знакомство в прошлый раз.
Но нет, теперь все было по-другому, и больше всего на свете она хотела меня отблагодарить, но не знала как.
Отстранившись, она проговорила:
— Огромное тебе спасибо! Менты, представляешь, пожалели нас с Элей. Ты понарассказывал всякого, а они… Не знаю, как так можно. Но, в общем, отпустили нас. Столько страху натерпелась, что думала, поседею. Но отделались предупреждением.
— Так ты в первый раз, что ли, в отделении? — удивился я. — Странно, учитывая, к-хм, род твоей деятельности.
Мы двинулись вдоль набережной.
— Так я не воровка. Воровка мать у меня, которая сидит за это. Теперь прописку потеряет, а значит, не вернется в Крым.
— Я про другую деятельность. Древнейшую.
По лицу Маши-Ани словно пробежала тень, она зыркнула исподлобья, а я не удержался от нотации:
— Ладно бы начало девяностых, когда жрать было нечего, а сейчас-то зачем? Легкой жизни захотелось? Так ни фига она не легкая, как ты, наверное, убедилась.
— Я ж не местная, — сказала она после минутного раздумья. — Я с колхоза. Ильинка — слышал про такое село?
— Не слышал. Ну, из села, и что с того? Знала бы ты, из какой я глухомани. Кунашак — слышала?
— Не. Но по названию ясно, что это у черта на рогах.
— Скорее под хвостом. Если ты из села, и не хочется работать в колхозе, вот тебе город. — Я раскинул руки. — Конечно, не Москва, но довольно милый добрый город.
Она шумно вздохнула и не стала юлить и выкручиваться, ответила прямо, я аж ее зауважал.
— Денег захотела. Много денег. Думала, пропетляю. Не вышло. Знаешь, мне очень не понравилось в ментовке. В общем, устроилась я на винзавод убирать, там, за вином в бочках следить, доливать-переливать. Комнату обещали. — Она посмотрела на меня с интересом и надеждой, подумала-подумала, да как выпалит: — Саша, а возьми меня с собой в Москву! Нравишься ты мне очень. Я готовлю вкусно и еще много чего умею. У меня дома борщ есть. С пампушками!
При мысли о «много чем» захотелось усмехнуться, но я сдержался и соврал:
— Не могу, извини. У меня там девушка.
Маша-Аня потухла, голову повесила. Я считал ее желание и понял, что нравлюсь девушке. Очень нравлюсь. Что-то она себе обо мне нафантазировала и уверовала.
— Жаль. Но все равно спасибо тебе.
— Расскажешь, что у вас тут, в Евпатории, происходит? — Я поднял локоть, и она взяла меня под руку. — И покажешь, где можно сытно отобедать?
— Ты приглашаешь меня в кафе? — игриво улыбнулась девушка, к ее чести, навязываться со своим борщом не стала.
— Приглашаю. Только… можно я буду называть тебя Машей?
Ее перекосило, и я исправил ошибку:
— Ладно, понял… Аня.
Хотя в моей голове эта девушка была и останется именно Машей…
Оказывается, недалеко от ресторана, куда нас с ребятами не пустили, находилась очень уютная забегаловка, где было душевно, вкусно и недорого. Девушка оказалась разговорчивой и на удивление смекалистой. Меня же интересовало, как тут люди живут, почему мать Маши потеряет прописку, отсидев, и чем ей грозит эта потеря прописки. А еще было интересно, какой одаренный курирует Крым.
Оказалось — Алексей Чалый, о котором я слышал и в той, и в этой жизни.
Товарищ этот и в той, и в этой жизни был патриотом своей земли, занимался научной деятельностью, но здесь еще и являлся Первым секретарем обкома Крыма и спуску никому не давал, потому криминал сидел тихо-тихо. Стоило кому-то высунуться, как, например, Демерджи, и — пройдемте, товарищ. Если кто и безобразничал, так разве что гастролеры летом.
Теперь мне стало ясно, почему в Лиловске беспредельные бои обустроены дорого-богато, а здесь проходили на заднем дворе. Потому что «вор должен сидеть в тюрьме» — здесь не просто слова. Мало того, жизнь в Крыму считалась привилегией, а поскольку он не резиновый, те, кто плохо себя проявил, теряли прописку и не могли сюда вернуться.
Переезд в Крым на ПМЖ напоминал эмиграцию. Хочешь в тепло к морю? Докажи свою полезность, предъяви вызов на работу, если ты ценный специалист, а если нет — проработай в колхозе пять лет или — врачом, медсестрой, учителем в глухом селе. Потому колхозы тут процветали, сады, пшеничные поля, виноградники, теплицы тянулись от горизонта до горизонта. Наверное, как в Турции из реальности Звягинцева.
Хочешь торговать? Делай это честно, и никто тебя не обидит. В итоге фарцовщикам оказалось проще прижиться в Крыму и купить квартиру самостоятельно, и потянулись они сюда вереницей, вот только мало кто хотел работать по правилам.
Вспомнились честные лояльные менты, которые прикрыли лавочку Хасана Демерджи.
В общем, Чалый жестил, наводил и наводил порядок, а крысы все заводились и заводились, — очень уж кусок лакомый.
Рассказ Ани навел меня на мысль, что Горский был вынужден наделить могуществом не только порядочных людей, как Чалый, но и относительно лояльных, имеющих на тот момент реальное влияние, лишь бы они помогли сохранить страну. Потому противостояние системы и местного олигархата идет до сих пор, иногда не в пользу царьков, если вспомнить недавнее дело зарвавшихся Воликовых. Их место наверняка занял кто-то более достойный. Так, глядишь, постепенно и всех повыведут.
Отпустила меня Маша в восемь вечера, наслушавшись о том, какая она сообразительная, и что надо бы ей закончить десять классов, а не восемь, и получить образование. Похоже, ее удалось убедить, глаза заблестели — сперва от воодушевления, потом от слез, что я уезжаю. Если бы могла, она точно перевела бы стрелки часов, чтобы я опоздал на поезд…
И вот мой поезд отдаляется от вокзала, огни ночного города качаются на черной воде лимана.
— Кто-то из наших упал. Домой! — пел Микроб.
Никто из футболистов не пил, только Киря со Шпалой надирались в самом первом купе, а я, сколько ни ходил мимо, не мог уловить то, что мне надо было узнать. Просто потому, что футбол вылетел из приоритетных задач Кирюхина. Похоже, он вообще о нас не думал.