«Крокодил»

 
 
Давно не приносили вы икорки,
 
недужны телом, духом смятены…
 
Трамваев апельсиновые корки
 
к окраинам московским сметены.
 
Нас с вами тоже вымели из центра,
 
как гвозди, что отторгли от доски.
 
Счастливых лиц оранжевая цедра
 
ненастно зеленеет от тоски.
 
Придется приохотиться к рублям,
 
к упитанным базарным кораблям
 
и плавать их эскортом в их эскадре,
 
наглея в белофартучной обшивке.
 
О Магелланы, о рублеискатели,
 
примите Дон Кихота по ошибке!
 
Не похудею я, а разжирею.
 
Я разведу цветов оранжерею.
 
Я розы превращу в букет банкнот,
 
посею авторучку и блокнот.
 
Но ведь из них не вырастет ни строчки,
 
посев взовьется ложью молодой…
 
И ваших рук осенние листочки
 
не попадут в мою ладонь.
 
 
ДЕТИ ПОЛНОЧИ
 
 
Собеседники — ты да жена.
 
Лампа старая дожжена.
 
Ноша новая тяжела.
 
Что ты скажешь нам, тишина?
 
Но у кумушек-черепах
 
неизвестное в черепах.
 
Утопили лунный черпак
 
в том колодце, что порчей пропах.
 
Дети полночи
 
просят помощи:
 
«Милосердные самаряне,
 
устилайте свой путь соболями!»
 
Для кого-то там, за морями,
 
в небе, знойном от стрекоз,
 
зреет солнца абрикос…
 
Ах ты, кровная,
 
коронованная,
 
драгоценная пустота!
 
Мрут в соленом степу стада…
 
У цветка на фламинговой ножке
 
Стали ржаветь листочки
 
и летит с лепестков сожаленье,
 
словно стеклышки с ожерелья…
 
Чей же перст нас еще осенит?
 
Вздулось дно, и упал зенит.
 
Занавесьте замочные форточки:
 
подозренье присело на корточки!
 
 
 
Дайте мне чужие очки,
 
чтоб ничего не чувствовать.
 
 
ЭЛЕКТРОПОЕЗД
 
 
Ты укачал меня почти,
 
электропоезд…
 
Твои колеса мне прочли
 
электроповесть.
 
Синели окнами твои
 
телеэкраны.
 
И речи каплями текли,
 
как телеграммы…
 
Над спектром матерщинных брызг,
 
над мелодрамами душа,
 
распахнутая вдрызг,
 
шумела травмами.
 
Тоски исчадье —
 
четвертинка-невредимка,
 
а с нею счастье
 
— Эвридика-невидимка!
 
Пускай не полная чекушка,
 
а початая —
 
счастливец ласкою тщедушной
 
опечатывает:
 
 
 
 
«Войди ты в мое 
 
положение — 
 
в итоге боев 
 
поражения!..» 
 
 
 
 
Нужда у сердца в закуточке,
 
а щемит-то!
 
Он общипал все точки
 
общепита…
 
Он правду-матку резал
 
и… зарезал!
 
Теперь он в кресла — Крезом,
 
а мы — с кресел…
 
Ох, хоть бы ход ускорил,
 
друг-электропоезд!
 
Ты счастье склеиваешь с горем,
 
как прополис…
 
 
  
Борис Поюровский
  
ШЕФСКИЙ КОНЦЕРТ
 
В ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ КЛИНИКЕ
 
 
Существует широко распространенное мнение, будто люди искусства неравнодушны к Бахусу. Особенно актеры. Я не социолог и не врач. Поэтому не имею научных данных, подтверждающих подобное суждение.
Думаю, что среди пьяниц попадаются и артисты. Часто даже очень способные. Но ведь и среди людей других профессий встречаются алкоголики? Так что я не стал бы ничего категорически отрицать или утверждать, а согласился бы с примирительной формулировкой: ничто человеческое артистам не чуждо…
Мой друг-актер пристрастился к спиртному. Сперва выпивки носили случайный характер. Но через два-три года он не мог уже и дня удержаться. И жена, и родители его понимали, к чему все ведет. А он продолжал пребывать в неведении счастливом. О врачах и слушать не хотел:
— Что я — алкоголик? Да вы с ума сошли!
Но однажды он явился на спектакль в пьяном виде и стал нести со сцены чушь.
Поднялся скандал, дирекция готовила приказ об увольнении. Воспользовавшись этой ситуацией, мы немедленно отвезли моего друга в специализированную лечебницу, что, кстати, оказалось вовсе не просто: люди месяцами дожидались там очереди. Но главный врач, пусть земля ему будет пухом, был, как выяснилось, театральным человеком и охотно пошел нам навстречу.
Все это случилось в самом конце апреля, накануне майских праздников. Друг наш, конечно, сразу же приуныл, и мы решили по очереди ежедневно навещать его, чтобы как-то отвлечь от больничной обстановки.
Уже прошли первые майские дни, приближался День Победы. 6-го или 7-го числа приезжаю я проведать больного и замечаю, что он сам не свой.
Оказывается, накануне к нему заезжал администратор, с которым он давно работал на эстраде, и пообещал главному врачу устроить 8 мая (!) шефский концерт.
В такой день и «левый»-то концерт организовать трудно: артисты буквально нарасхват! Но шефский?!
Мой друг мучился, не спал вторую ночь подряд: он был человек удивительно деликатный, совестливый, обязательный.»
— Ты представляешь, что будет? Я этому трепачу второй день не могу дозвониться, а здесь уже повесили объявление! Кошмар!
Как могу, стараюсь успокоить больного, но сам начинаю прокручивать в голове различные варианты. Беда, что времени почти не осталось. Ну да ничего: мир не без добрых людей, что-нибудь сообразим!
И действительно — «сообразили»! Таких артистов 8 мая нельзя было увидеть в концерте и в Колонном зале. Правда, доставляли их сюда не в ЗИЛах и ЗИМах, а в каретах… «Скорой помощи». Самые-самые знаменитые и любимые! И все, повторяю, бесплатно, исключительно из уважения к своему товарищу, попавшему в беду.
Уже время начинать, слышны аплодисменты. И тут вдруг выясняется, что вести концерт некому: о конферансье-то мы и забыли. Прошу одного, другого, но никто не соглашается.
— А ты сам попробуй, — предлагает мне знаменитый тенор. — Не надо острить: просто объяви и уходи!
— Да я ведь никогда этого не делал. К тому же и костюм у меня не совсем концертный: босоножки, синие брюки, сорочка навыпуск.
— Ничего страшного! Не боги горшки обжигают, — вмешивается в разговор главный врач. — Такие замечательные артисты с любым ведущим будут иметь успех. Давай, давай! А то наши так разволнуются, что мы потом и за месяц не приведем их в норму.