Русская басня

МАКАРЬЕВНИНА УХА
 
 
           Макарьевна уху сварила.
 
              Десятка три ершей,
 
           Налимов двух и двух лещей 
 
Со стерлядью большой в кастрюлю положила, 
 
Да лучку, корешков и соли не забыла. 
 
Кондрата Кузьмича с хозяйкой пригласила 
 
И дорогим гостям ушицу подает.
 
    Отведали — но в душу им нейдет.
 
Что ж так? Проклятая, уху пересолила!
 
 
 
    Иной остряк иль баловень-пиит 
 
    Уж так стихи свои пересолит
 
Или, как говорят поэты-обезьяны, 
 
    Положит густо так румяны,
 
        Что смысла не видать.
 
Охота же кому бессмыслицу читать!
 
 
БЛИНЫ
 
 
    На масленице здесь один
 
                 Приезжий дворянин 
 
Просил приятеля к себе блинов покушать.
 
(Не лучше ль есть блины, чем оды, притчи слушать?) 
 
Пришел тот и принес с собою аппетит,
 
    И водка и икра уж на столе стоит.
 
Хозяин на людей кричит 
 
    И подавать блины велит.
 
                 «Скорее ж подавайте!..
 
Угодно водочки?.. полнее наливайте!»
 
                 Вот подали блины.
 
    Чернехоньки все, сожжены!
 
«Назад, назад! Я этих есть не стану!
 
                 Скажите Куприяну,
 
                 Чтобы прислал других,
 
                             Да не таких.
 
Получше... слышишь ли? с яичками, с припекой!
 
Скорее ж!» — «Слушаю-с»,— сказал лакей высокой,
 
    Ушел и через пять минут 
 
    Блины другие подают.
 
    Блины уж были не такие —
 
  С припекою! зато прекислые, сырые.
 
«И этих есть нельзя! Вот, право, грех каков!
 
Но делать нечего, быть, видно, без блинов!
 
    Хоть хлебца нам к икре подайте!
 
    Селедку, масла, сыру дайте...
 
Скажу вам, у меня ведь повар золотой!
 
И предводитель наш такого не имеет;
 
Готовить кушанья он только не умеет —
 
    Ну, каши не сварит простой.
 
    Но, впрочем, я им страх доволен».
 
«Да чем? желал бы знать».— «Ах! Как он богомолен!»
 
 
ЧЕРНЫЙ КОТ
Посв. А. Я. Н.
 
 
          Вы любите кота?
 
       Любите: он ведь сирота!
 
       Малюткой вам еще достался!
 
Кто подарил его, тот с жизнию расстался!
 
Отличен всем ваш кот: умом и красотой!
 
Пленяет взоры он своею пестротой.
 
Какая белизна с блестящей чернотой!
 
          Гордяся быть у вас слугою,
 
Как важно спину он сгибает вверх дугою,
 
И, ластяся вкруг вас, мурлычит, и ворчит! [23]
 
          Как мил, когда против дивана,
 
Свернувшися клубком, он на шкапу лежит 
 
И, шейку приподняв, по временам глядит,
 
          Как госпожа его сидит 
 
          За нотами у фортепьяна;
 
          Огонь блестит в его глазах,
 
          Игрою вашей очарован,
 
          Лежит, как будто бы прикован,
 
          Не думает и о мышах.
 
Да ест ли он мышей? — Он вами избалован,
 
          Шерсть лоснится — так он жирен!
 
А нечего сказать, прекрасен и умен!
 
 
 
Коты и все умны; но только лицемеры:
 
          Я знаю многие примеры.
 
Сказать ли сказку вам про черного Кота,
 
          Который уж в преклонные лета 
 
          В молоденькую Мышь влюбился 
 
          И чуть-чуть жизни не лишился?
 
 
 
          Кот этот был злодей;
 
В анбарах, в погребах его все трепетали,
 
И усачом его, Арабом называли;
 
Жестокосердием превосходил судей
 
          В республиках во время бунта;
 
Хотя говядины ел каждый день полфунта,
 
Но все мышей, и крыс, и воробьев ловил.
 
          Ловил — да и давил.
 
Однажды Мышку он увидел молодую,
 
             Такую
 
Прелестную, какой ни разу не видал — 
 
          Увидел, изумился,
 
          Глазами засверкал 
 
        И по уши в нее влюбился 
 
        На старости мой черный Кот: 
 
Подвластны все любви — и человек и скот.
 
 
 
Хотел Кот броситься пред Мышкой на колени; 
 
Но та бегом, бегом из комнаты да в сени,
 
          И в норку — юрк.
 
          Простерся Кот перед норою,
 
          Лежит гора горою.
 
«Виновница моих смертельных мук!—
 
          Он Мышке говорит, вздыхая 
 
          И лапу в нору запуская,—
 
Люблю, люблю тебя, дай на себя взглянуть;
 
Я честный кот, все кошки это скажут,
 
          И боги пусть меня накажут,
 
          Коль я хочу...» — «Я не хочу!—
 
Из норки Мышь кричит Арабу-усачу.—
 
            Ну не хочу и не хочу!»
 
 
 
Поджавши хвост, повеся вниз головку,
 
              Пошел Кот бедный прочь;
 
Опять пришел назад, провел у норки ночь;
 
Не только говорил — и плакал, но плутовку 
 
          Никак не мог он убедить,
 
          Чтоб вышла, показала глазки — 
 
Напрасно было все: как слезы, так и ласки. 
 
Решился наконец ее он подарить 
 
          И говорит: «Послушай,
 
Вот, милая, тебе ветчинный свежий жир, 
 
          Голландский лучший сыр,
 
Конфеты... я уйду; ты без меня покушай...»
 
 
 
Сказал, дары свои у норки положил.
 
             Вздохнул и скрылся.
 
Назавтра Кот опять с гостинцами явился,
 
И с месяц каждый день к жестокой он ходил. 
 
          Чего он ей ни говорил!
 
          Чего, чего ни приносил!
 
Но тщетно все — любить его Мышь не хотела, 
 
          Или хотела, да не смела.
 
                    А Кот 
 
             Совсем уж стал не тот:
 
          Разбоем он не занимался;
 
По крышам, чердакам, анбарам не таскался, 
 
          Мышей и крыс не ел;
 
          Ужасно похудел,
 
Чуть ноги волочил и так, как тень, шатался.
 
 
 
К возлюбленной его дошла о том молва, 
 
          Неопытная удивилась;
 
          От жалости едва-едва 
 
             Она не прослезилась!
 
Но на свидание с зубастым не решилась,
 
Хотя и слышала, что скоро он умрет.
 
 
 
Вот наконец приходит к норке Кот.
 
Чуть дышит! В чем душа! Совсем доска доскою! 
 
«В последний раз тебя, мой свет, я беспокою,— 
 
          Так говорит губитель прежний крыс,—
 
             Ты на меня не осердись:
 
Грешно и на врагов пред смертью их сердиться, 
 
          Пришел с тобою я проститься.
 
Что делать, если я любимым быть не мог!
 
По крайней мере, я умру теперь у ног 
 
Твоих... прости!..» С сим словом протянулся... 
 
Лежит час, два — не смеет и дохнуть.
 
Вот Мышке вздумалось на мертвеца взглянуть,— 
 
Из норки выползла... поближе — Кот очнулся, 
 
          Как тигр, на бедную прыгнул,
 
             Когтями так ее давнул,
 
Что только пискнула, и поминай как звали! [24] 
 
            С отчаянья, с печали 
 
            Не знал, что делать, Кот;
 
          Вот Мышку в зубы он берет,
 
          Потом перед себя кладет...
 
Глядит, как Сибарит на статую Венеры.
 
                   Глядел, глядел,
 
                   Да всю и съел,—
 
Опять стал есть мышей, опять он растолстел!
 
 
 
Всего противней мне Тартюфы-лицемеры!
 
          О, как бы я был рад,
 
Когда бы поскорей они попали в ад!