Русская басня

 
 
      За беззаконие львов, тигров, барсов, 
 
            Четвероножных оных Марсов,
 
Которым отданы в правление леса,
 
            Разгневанные небеса 
 
            Послали мор; валятся звери,
 
Повсюду к смерти им отверсты страшны двери. 
 
Окончились пиры, которые они
 
                    В спокойны прежде дни 
 
      На счет овец и зайцев устрояли;
 
И звери в ужасе уже не звери стали.
 
Изнемогают все, хоть смерть разит не всех. 
 
      Гусей и кур лисицы не вкушают,
 
      И горлицы друг друга убегают.
 
Нет более любви в лесах и нет утех.
 
Глас добродетели сам хищный Волк стал слушать, 
 
Исправил наконец и Волк свой грешный век 
 
            И стал он добрый человек;
 
      Но отчего?— Не хочет боле кушать.
 
Сбирает Лев совет и говорит: «Друзья!
 
Конечно, за грехи несчастье нам такое.
 
      Чтоб отвратить толико время злое,
 
      Кто всех грешней, хотя б то был и я,
 
Тот должен искупить все общество собою,
 
Тот должен умереть за общество один,
 
И будет славный он по смерти господин 
 
      Доволен бы я был моей судьбою,
 
            Когда б грешнее всех я был:
 
Я жизнию б народ звериный искупил.
 
И имя было бы мое всех львов слышнее.
 
      Я признаюсь, и я не без греха,
 
Едал я и овец, едал и пастуха,
 
            Но я неужто всех грешнее?
 
Пусть всяк, подобно мне, открыв смиренный дух, 
 
Покаяся, грехи свои расскажет вслух».
 
— «Великий государь,— Лисица возглашает,— 
 
      Ты праведен и милосерд всегда;
 
      Твоя священна лапа иногда 
 
                    Овец, любя, тазает;
 
            Но что же это за беда?
 
                    Что их изволишь кушать —
 
            То честь для подлости такой:
 
      Они на то и созданы судьбой.
 
Нет, слишком совести своей изволишь слушать, 
 
                    И также нет греха 
 
                    Терзать и пастуха;
 
      Он из числа той твари пренесносной, 
 
      Которая, не знаю почему,
 
            Во гордости, зверям поносной.
 
            Не ставя меры своему 
 
                                  Уму,
 
Себе владычество над нами присвояет 
 
И даже и на Льва с презрением взирает». 
 
Известно, ежели кто вступится за Льва,
 
                    С тем будут все согласны;
 
            Итак, Лисицыны слова 
 
      Казались всем и правы и прекрасны.
 
            Не смели также разбирать 
 
      Грехи волков, медведей строго,
 
                    И словом то сказать,
 
            Кто был драчун хотя немного,
 
          Тот был и праведен и свят.
 
Кто силен, никогда не будет тот повешен.
 
Но вот валит Осел, преглупый пустосвят,
 
            И говорит: «Я много грешен!
 
Однажды вечером я близко шел лугов, 
 
      Монастырю луга принадлежали;
 
Не видно было там монахов, ни ослов,
 
                         Они все спали.
 
      Я был один, и был тому я рад.
 
            Трава младая, случай, глад,
 
            А более всего черт силен;
 
                    Вводить ослов во грех 
 
            Черт в вымыслах всегда обилен: 
 
      Приманкою там многих он утех 
 
                    Мне пакости настроил,
 
Я весь монашеский лужок себе присвоил 
 
                    И травки пощипал...»
 
      — «В тюрьму осла! — вдруг весь совет вскричал,—
 
Его-то нас губѝт ужасно прегрешенье:
 
Есть ближнего траву! о, страшно преступленье!»
 
И, чтоб злодейства впредь такие отвратитъ,
 
                    Травы для защищенья,
 
            Осла повелено казнить 
 
            Погибели для отвращенья.
 
 
 
            И у людей такой же нрав:
 
            Кто силен, тот у них и прав.
 
 
ДУБ И ТРОСТЬ
 
 
 
Дуб гордый, головой касаяся до неба,
 
На гибку Трость смотрел с презреньем с высоты, 
 
«Какая,— говорит он ей,— в тебе потреба? 
 
                   Пастушьей простоты 
 
                         Игра и шутка,
 
      Бывает из тебя лишь только дудка;
 
Из ветвий же моих полубогам венцы 
 
      Сплетаются, победы их в награду.
 
             Героям я даю отраду;
 
А ты — утеха ты барана иль овцы.
 
      Творение, презренно целым миром,
 
Что дует, ты всему покорная раба;
 
Ты даже спину гнешь пред слабеньким Зефиром,
 
             А мне ничто Бореева труба».
 
      Как водится пред знатным господином,
 
Пред силой коего все — мелкая черта,
 
Трепещущая Трость, не разевая рта,
 
             Почтенному дубовым чином,
 
             Чтоб лишних избежать сует,
 
Дает нижайшими поклонами ответ.
 
             Но вот, нахмуря брови черны 
 
      И ветрену Борей разинув хлябь,
 
С дождем мешая пыль, кричит: «Все бей, все грабь! 
 
Все власти лишь моей, все быть должны покорны!» 
 
Тирану этому уклончивая Трость,
 
             Опять согнув хребтову кость,
 
Покорно бьет челом, ему упавши в ноги.
 
Не прикоснулася Бореева к ней злость;
 
             Безвредно ей он мчится по дороге 
 
                   Туда, где крепкий Дуб стоит;
 
                   Он ждет и от него поклона,
 
                   Но Дуб от спеси лишь кряхтит,— 
 
      Не хочет Дуб нести Бореева закона. 
 
      Сильнее ветер там, где более упор;
 
             И гневаться Борей безмерно скор:
 
      С такою яростью на Дуб упрямый дунул, 
 
             Что с места он его и с корнем ссунул.